Он поглаживал её по спине, но не замечал того, чего вначале боялся. Адель почти не плакала. Она лишь слабо всхлипывала, тогда как слова её были невероятно горькими и страшными. Мальчик изумлённо посмотрел в её глубокие глаза, не находя в них ответа на свои немые вопросы. Он был удивлён – нет, он был поражён! – тем, как Адель всё это время могла хранить эту горькую тайну в себе.
– Ты ведь не скажешь никому? – она перестала всхлипывать и подняла на него свои большие глаза. Он чуть не отшатнулся – не было в них прежнего выражения! Адель снова стала кроткой, но при этом совершенно спокойной. И снова Оливер задался вопросом, что же таится в этой маленькой головке, сколько мыслей посещают её каждую секунду? Сколько ещё подобных тайн могла хранить в себе и никому не высказывать, как бы ни было больно, эта девочка?
– Конечно нет, Адель! Как ты могла подумать такое! – он снова прижал её к себе, но теперь уже она отстранилась от него, точно только что не призналась в самом сокровенном, что было в её жизни. Между ними вмиг воцарилось неловкое молчание, каковое никто то ли не мог, то ли не хотел нарушить. Наконец, Оливер, прокашлявшись в кулак, взглянул на Адель, которая казалась уже вновь повеселевшей и радостной видеть своего верного друга.
– Знаешь, – негромко сказал он – так порой бывает, когда люди сомневаются в своей идее, пока ещё не высказали её вслух, – а ведь я придумал кое–что. Может, тебе не стоит сегодня возвращаться домой? – она подняла голову и изумлённо взглянула на него. – Серьёзно, – глаза у Оливера уже загорелись, – я поговорю с мамой, упрошу её. Всё равно мы уезжаем послезавтра, она поймёт. Ты не хочешь погостить у нас, Адель?
IV.
Покуда продолжалось каникульное время, в совершенстве менялся и Райан. Ему невдомёк было, что у Мэтью на счёт его составился целый план. Они виделись с ним несколько раз в неделю и каждый раз то смотрели в кино новые фильмы, то вели пространные разговоры о своей будущей профессии, то осматривали улочки Лондона. Впервые за все четыре года Райан по–настоящему мог восхититься городом, в котором учился и жил. Он прекрасно осознавал, что у него нет никаких шансов жить здесь после окончания обучения, и ему оставалось лишь надеяться, вспоминая споры с родителями, что возвращаться в родную деревню ему не придётся.
Не то чтобы он не любил своё прежнее место жительства. Напротив, ему нравилось проводить время в университете, но порой на занятиях вспоминался ему чистый деревенский воздух. Обыкновенно это были запахи свежескошенной травы, молодой листвы, появлявшейся на деревьях из толстых разбухших почек, усеянных влагой ранней росы полевых цветов, пыли и песка, разносившихся от ног рабочих, терпкого, к которому почти сразу привыкаешь, пота лошадей – он не смог описать этого всего, даже если бы писал книги. Однако раньше, когда Райан был совсем юношей, и по дорогам разъезжало меньше машин, эти запахи были для него как–то острее и роднее. Он впитывал их в самое своё сердце, а, приезжая к Батлерам, только убеждался в том, что ничто на свете не заменило бы ему запах того маленького яблоневого сада, кладбища после дождя – такого сырого и мрачного, что каждая плита, при прикосновении к ней, казалась как никогда ледяной и отрешённой от этого мира. Наверное, именно поэтому Райан начал фотографировать. Вначале полуразмытые любительские снимки, затем – всё более профессиональные, вкладывая в них всю свою душу и весь свой талант. «И в кого он такой?» – не раз приходилось слышать ему от отца. Сейчас он по–прежнему любил деревню той особенной детской любовью, каковая остаётся у выросших младенцев к их ранним игрушкам, что защищали их ото всех кошмаров и ночной темноты. Но не раз смущало его, что какое–либо сказанное слово кажется его окружению чудным и непонятным, мысли – сельскими и несовременными. Райан не воспитывался как человек, который в будущем будет жить в столице. Он это прекрасно понимал и, сам того не замечая, не в силах изменить свою природу, каждый раз пытался совершенствовать своё образование. Мэтью будто бы прочитал сии мысли его, и всё же Райан временами силился понять, но не мог, отчего они так долго с ним разговаривают и обсуждают какие–то совершенно пустые вещи. В другой раз Мэтью пересказывал ему весь состав съёмочной группы, и юноша, изо всех сил стараясь не упустить название ни одного из будущих коллег своих, терялся в догадках, откуда сам он, Мэтью, знает о том. В университете сии знания давались вскользь – основное, как и во всяком, пожалуй, обучении, постигалось студентами на практике.