– Ты занят? – было первым, что спросил он, даже не удостоив Райана приветствия, после, пройдясь ещё немного взад–вперёд по квартире, широким шагом вновь приблизился к другу. Участливый взгляд его обратился к другим комнатам, но и там, как следовало думать, никого не было. – Я бы посчитал, что у тебя гости, – знакомая Райану дружеская улыбка скользнула по лицу его, показавшись лишь на мгновение, а после молодой человек вновь стал серьёзен. – Но зная нрав твой…
Очертания друга зарябили пред глазами у Райана. Он потёр было глаза, едва различая лицо Мэта пред собою, видя, как губы его продолжают двигаться – в своей манере он продолжал чертовски много болтать, но ныне – точно в каком–то немом кино.
– …погода сегодня!
– Что с погодой? – Райан покачал головою, но ответом ему послужил резкий жест друга – тот со всего размаху распахнул шторы, удерживавшие солнце от проникновения в дом. Лучи его ослепили Райана, и он, будто изображая гелифоба, принялся яростно прикрывать от него лицо своё ладонями.
– Мы могли бы пройтись и заодно поговорить. Куда ты пропал? От тебя совсем ничего не слышно! – эхом доносились до него слова друга, но едва ли были они теперь столь же хорошо, как раньше, слышны ему и различимы. Райан вмиг ощутил себя разительно уставшим и принялся подсчитывать в голове, сколько не виделись они с Мэтью, и сколько сам он проживает уже без этого самого тёплого солнца. Кое–как удалось разглядеть ему, что Мэтью удивительно изменился за всё это время. Он, видимо, прихорошился и постригся, и лишь веснушки, осыпающие часть его лица, и озорной блеск в глазах выдавали в нём того знакомого Райану студента. Он собрался было начать говорить с другом, но тут же осознал, сколь дурна эта идея. Что прикажете сказать ему? Что он учит французский? Что принялся зарабатывать тем, что пишет рецензии? Смотрит фильмы и читает? С одной стороны, на каждом шагу настигали дела его, а с иной – совершались они без какого–либо выхода из дома, и наверняка они не покажутся Мэтью столь уж важными, каковыми являются для него самого. Если смотреть правде в глаза – да он просто–напросто посмеётся над ним! Мэтью продолжал переминаться с ноги на ногу, различая теперь изменения во внешности Райана: тёмные пятна под глазами, бледность и некую вялость во всей фигуре его и жестах. Он подметил также, что и при всей несговорчивости Тёрнер сказал бы ныне хоть слово… Райан и представить не мог себе, что в ту самую минуту он как раз ждёт от него объяснений. И однако же, хотя он вовсе не рос в столице, даже за эти несколько лет Лондон изменил его. И гордость, которая бы никогда прежде не взыграла в нём, теперь явственно давала о себе знать. И он так и молчал, не в силах вымолвить ни слова. Не смея (да и вряд ли имея силы) вымолвить хоть слово, он каким–то отрешённым взглядом глядел в одну точку, а когда тот в своём привычном монологе упомянул, между прочим, что–то про сценарии, Райан встрепенулся, узнав знакомое слово, осознал, что совершенно забыл об них, и, когда в сознании его мелькнули прежние вечера, когда можно было посмотреть перед сном какой–нибудь фильм и написать строчку–две для сценария, представляя, что это творение — и вправду его будущий фильм, в глазах его внезапно потемнело, и мир с этими яркими красками и поистине ярким дневным светом понёсся куда–то прочь.
***
Первое, что помнил он – яркий свет. После длительной темноты он показался ему особенно ярким. К тому же в глазах, совершенно не привыкших к нему – такому белоснежному и резкому, начало рябить, силуэты и очертания расплывались, и лишь спустя некоторое время Райан сумел осознать, что находится в больничной палате. Тихая плавная музыка играла где–то за стеной и, уже начав полноценно осознавать, что с ним, юноша расслышал мотив Senza Una Donna. Кто–то рядом встрепенулся, заметив шевеление на постели, и, когда силуэт отнял руки от лица, Райан увидел своего друга.
– Тёрнер! – Мэтью чуть не задохнулся – столько чувств сквозило в тоне его голоса, когда он произносил его имя. – Чёрт возьми, и вправду живой! – он поднялся, с улыбкой глядя в глаза юноши. Райан попытался улыбнуться, но не смог шевельнуть ни одной лицевой мышцей. Голос также вернулся не сразу. Когда он пытался произнести что–то, в горле его была такая сухость, как если бы он дал обет молчания и только на одре смерти попытался его нарушить. Он собрался привстать, облокотившись при этом на подушку, но Мэтью не позволил ему этого, тут же подбежал, схватил за руку, не приспособленными к медицине руками нащупал у друга пульс.