– Ну, это не совсем то, что можно было бы подумать. Для меня пока прям писать сценарии – что пирог в небе… – начал он, но вместо одобрения вызвал лишь новый взрыв смеха. Совершенно рассеянный, он на мгновение обернулся к преподавателю, но тот стоял в стороне, точно совсем непричастный к происходящему. Юноша выдохнул. Он прекрасно осознавал, каким глупцом выглядит перед заканчивающими режиссуру столичными молодыми людьми – он, не сумевший заговорить ни с кем из них ни разу за все эти пять лет. Райану часто думалось, что все его попытки войти в это элитное общество непременно провалятся. Что каждому из них суждено стать великим режиссёром, а его доля – лишь писать ничего не стоящие сценарии в своём блокноте.
– Ты придумываешь сценарии? – раздалось откуда–то из середины, и юноша заметил знакомую белокурую девушку, с интересом смотрящую на него. Элизабет. Сердце в его груди забилось быстрее, а уверенность проникла во всё существо его. Все прежние мысли, только что тревожившие его, в одно мгновение куда–то испарились. Покуда он смотрел на неё, отчего–то не верил, что она улыбается именно ему.
«Ну и поделом, если она смеётся над тобою! – врезалась в голову мысль. – Едва ли можно было ожидать, чтобы ты влился в сию элиту».
«А ну не смеётся?» – раздался второй голос в голове, приободряющий и дружеский, и отчего–то именно ему больше поверил Райан в то мгновение. Невиданная сила придала ему уверенности. Он расправил плечи, гоня прочь привычные речи своей пословицы.
– Да, можно сказать и так, – ответил он, и сомнения его подтвердились – улыбки осветили лица студентов. Он падал на дно пред ними, даже не успев ни с кем познакомиться. – Но это не совсем то, – принялся спешно объяснять он. Скорее, мне в голову приходит идея – как таковая картинка, которую я затем превращаю в сценарий.
– У всех свои таланты, правда ведь? – обратился мистер Руфис ко всей собравшейся публике, вызывая тем самым новые улыбки и шумные переговоры. «Авторское кино», – услышал Райан среди шума – одно из самых нелюбимых названий на факультете их, не взывающее ровным счётом никаких чувств кроме презрения. Но когда он вновь перевёл взгляд на белокурую девушку, он не заметил на её лице поддержки всем этим шепоткам. Напротив, она обернулась к остальным, махая им рукой, будто они не давали ей возможности послушать любимую песню. Сердце Райана ещё сильнее забилось в груди. Он так и ощущал, как у него сбивается дыхание от этого невероятного ритма. Вначале он собирался убеждать себя, что разговаривает с одним лишь мистером Руфисом, однако вовремя вспомнил, что именно профессор решил выставить его глупцом пред обравшейся элитой университета. Он взглянул на хохочущую аудиторию и, стараясь перестать видеть весёлые лица всех и каждого, представил, что ведёт дискуссию в баре с Мэтью, и вовсе не прочь расширить круг общения, когда незнакомые люди поддакивают ему с других столиков. В итоге он на мгновение зажмурился, открыл глаза и увидел пред собою всё ту же миловидную девушку. Его уже не заботило, покрывался ли он до корней волос краской, и сколь сильно потели его ладони – нимало не испугавшись, он стал говорить, сопровождая свою речь жестами и не ощущая на сей раз кома в горле.
– Нет, нет, совсем нет, – он замахал руками и не без трепета заметил, что своим бурным отрицанием заставил всех замолчать. Все без исключения пристально внимали словам его. Райан кашлянул в кулак, полностью сосредотачиваясь на своих мыслях. – Дело совсем не в авторском кино, как вы могли, наверное, подумать. Сценарии – лишь способ как–то реализовать свои мысли… лично для меня. Изменить то, что уже приелось в фильмах и что повторяется в каждом третьем кино. Как–то… усовершенствовать кинокартины, что ли, – вся аудитория слушала, не перебивая, и юноша улыбнулся. – Для того, чтобы сделать фильмы оригинальнее. Кинематограф ведь изначально был создан для того, чтобы живые картинки меняли жизнь людей. Чтобы с самого первого кадра захватить зрителя, чтобы он захотел окунуться в этот чудесный мир, жить в нём все эти два часа, а главное, – чтобы всем захотелось вернуться туда, – слова более не давались ему с трудом. Напротив, чем больше он говорил, тем более связной и свободной становилась его речь. Никогда прежде Райан не пребывал в таком состоянии – ему словно развязали руки в деле, которое он так давно хотел сделать. Он смотрел на Элизабет и видел пред собою только её одну. Представлял, как когда–нибудь также на собственной съёмочной площадке будет рассказывать актёрам о таком непростом мастерстве как кино, и они все также, задержав дыхание, будут слушать его. – Однажды я лишь увидел в голове своей картинку и поразился, отчего на эту тему ещё ничего не снято, но в кинотеатрах с каждым годом становится всё больше бесполезной дряни? И тогда я подумал: «Если они не хотят делать из этого фильм, его сделаю я». Разумеется, ничем и никак не хочу оскорбить современных режиссёров. В особенности, великих. Но вспомните красивые фильмы. Ведь в каждом моменте в них видно, что режиссёр действительно вкладывал в них свою душу. Он не просто создавал фильм для продажи – он пытался изменить мир. И это здорово. Это значит, что людям ещё не всё равно. Что они ещё готовы включать смысл в фильмы, красивые слова – в романтику, жизненные события – в драму. Я, конечно, не хочу сказать, что готов провести мировую кинореволюцию... – Райан знал, что заставит аудиторию этим высказыванием засмеяться, а потому сам улыбнулся, – но я хочу, чтобы у фильмов было будущее, чтобы они не стояли на одном месте в развитии своём.