Лекция была об уже известных Райну вещах, и потому слушал он её без особого интереса. А вот Фёрт его однозначно заинтересовал, когда завёл с кем–то дискуссию о покадровой съёмке. Стараясь делать вид, что не замечает компанию, обсуждающую интересную тему, Райан следил за преподавателем, вслушиваясь при том в беседу.
– Был у меня один знакомый, – услышал Райан весёлый голос Мэтью, – который был руками и ногами за авторское кино.
– Авторское? – переспросили у Фёрта. – Почему именно авторское?
– Ну, у него вроде как свои принципы были, сильно отличающиеся от голливудских.
Кто–то засмеялся, кто–то же продолжил беседу. По крайней мере, людей в компании Мэтью – Мэтью, который толком даже и заговорить ни с кем не мог! – становилось всё больше.
– Отлично, – проскрежетал Райан так тихо, чтобы его никто не услышал. – Деревья не растут до неба, а уж засохшие – и тем паче.
По окончании лекции он взял сумку и выбежал из университета. Его так нестерпимо теребила теперь мысль, что Мэтью Фёрт оказался таковым подлым человеком! Неужели он не понимает, что, копая яму другому, сам в неё попадёшь? Едва разошлись они с ним, как он принялся всему университету ведать о его недостатках и убеждениях. «И это у меня противоречащие Голливуду взгляды! – сердито думал он, шагая по покрытой туманом дорожке, совершенно не замечая накрапывающего дождя. – А кто, интересно, заводил со мной разговор о том, что современное кино портит индивидуальность людей?» Райан вздохнул. Свежий воздух мгновенно унёс все плохие мысли. Не раз он ловил себя на том, как глупо порой злится на подобные пустяки. Как плохо думает о людях, не причинивших ему никакого вреда. Вот и ссора с Элизабет? Разве так трудно было ему в ту минуту лишь согласиться с нею или просто промолчать? Он и сам не заметил, как глубоко ушёл в мысли свои. Юноша присел на ближнюю скамью и, глубоко задумавшись, смотрел вдаль, не видя при этом никого и ничего вокруг себя.
– Мистер Тёрнер? – вывел его из размышлений знакомый голос. Райан и думать забыл о том, что может опоздать на занятия – такового странного состояния он никогда за собой не замечал. Он поднял голову, и что–то в сердце его встрепенулось. Пускай мистер Фостер и отталкивает его от себя, что вполне понятно: как педагог – студента, сейчас юноше показалось, что он единственный, кто мог бы как–то его поддержать. Хотя бы своими речами о писательстве. Хотя бы своей мотивацией к кино. Он улыбнулся одним уголком губ, привстав, склоняя голову в знак приветствия. – Что вы здесь делаете? – мужчина подошёл ближе к нему, оглядывая его, мокрого с головы до ног. – В такую погоду, совершенно один?
– Окно между парами, сэр. Решил немного освежиться.
– Понял. Встаньте хотя бы под навес.
Они прошли на площадку, опираясь на каменные перила, наблюдая, как дождь за оградой барабанит по тротуарам университета и оттуда стекает в траву. Преподаватель сунул в рот сигарету, что–то долго искал во внутренних карманах своего пиджака, но тут Райан спохватился и протянул ему свою зажигалку, помогая прикурить. Фостер, весьма удивлённый, наблюдал, как юноша достаёт свою пачку сигарет. Райан же усмехнулся про себя, осознавая, сколь, видимо, правильно выглядит он, раз преподаватели изумляются тому, что он не брезгует сигаретами, затянулся и вспомнил, как в самый первый раз ему с непривычки жгло горло, и после сильно хотелось пить.
– Не самый хороший урок, какой я мог бы преподать, – хрипло произнёс профессор.
– Знаю, сэр, – отозвался Райан.
Оба ещё некоторое время молчали, то ли собираясь с мыслями, то ли слушая барабанящий дождь.
– Вы знаете, Тёрнер, на первый взгляд вы показались мне другим. Живым и весёлым, что ли. А в последние дни, что ни погляжу, в вас что–то меняется. Что–то сломалось. Как в часовом механизме – когда часы ломаются, они продолжают работать, но либо идут назад, либо стоят на месте.
– А вы, сэр? В вас я также нахожу порой подобное, – негромко произнёс Райан. Фостер перевёл на него изумлённый, но минутный взгляд, а затем снова устремил его в серое небо. Он привык, что молодые люди избегают правды. Он был ещё в том возрасте, когда мог помнить повадки молодости и бурную юношескую кровь. Он готов был к опровержениям в свой адрес. Готов был услышать слова досады или горечи; зачатки споров или горячие признания о собственных проблемах. Он знал, что молодые люди любят, когда к ним не прельщаются, а говорят как со взрослыми, даже если те не всегда могут сказать что–либо в ответ в подобном тоне. В общем, он готов был услышать от него в тот момент что угодно – но только не переведение стрелок на его собственную жизнь.