– Смотрю, вы и хороших привычек не чужды. Наверняка помогает набраться храбрости перед занятиями? То–то я думаю, вы домашние задания странные задаёте…
– Мистер Хамфри, давайте к делу, – вновь усталым голосом перебил его мужчина. – Вы собирались что–то обсудить со мной. Я же в свою очередь собирался заметить, что у вас плохая успеваемость по моему предмету и с каждым занятием, мягко говоря, лучше не становится.
– Полагаю, если бы предмет действительно преподавался, а не демонстрировался для других, понять его бы было куда проще.
– Простите, но мне не ясен ваш намёк, – сухо отвечал Эндрю. – В табеле успеваемости именно у вас проблемы такового плана, иначе я не стал бы вас так особенно выделять в сём вопросе.
– Наконец вы показали свой полнейший непрофессионализм, – хищно улыбнулся Стив. – Вы считаете, что, ежели у меня плохие отметки по вашей дурацкой дисциплине, я едва ли что–то стою и буду стоить в жизни? Да у меня таких педагогов, как вы, было несчётное количество – стоит ли распаляться о том, где все они сейчас?
– Прошу прощения, ежели неверно выразился и вы меня не совсем правильно поняли, ведь ваш талант в разных областях я никоим образом задеть не собирался. Я говорю лишь о своей дисциплине. И то, что я вижу, не вызывает у меня радости ровно также, как и у вас.
– Ваша дисциплина, – Стив закатил глаза. – Именно ваша дисциплина меня главным образом и раздражает. Что это за понятие – сценаристика? Что за вздор вы несёте на каждом занятии?
– Лишь то, что положено уставом университета, и то, что есть в программе – ни больше, ни меньше, – невозмутимо отвечал профессор. Он прекрасно осознавал, сколь злит юношу своим спокойствием и совершеннейшим своим бесстрашием. Наверняка не с одним учителем ему, в силу положения своего, пришлось говорить таковым образом.
– Неплохо, очень неплохо, – часто закивал Хамфри. – Теперь обвиняем руководство. Интересно, сколь обрадует мистера Руфиса заявление сиё?
– Никаких заявлений и поныне не звучало, мистер Хамфри, – заверил его Эндрю, но молодой человек быстро отодвинул стул, поднялся и, присвистнув, подскочил к стене, где висела фотография молодой девушки. У преподавателя едва задрожали руки, но, вмиг опустив их под стол, он и виду не подал.
– Кто это? – указал мужчине на фото юноша. – Ваша жена?
– Нет.
– А вы женаты?
– Нет.
– Так вот, в чём вся проблема! – усмехнулся Стив. – Может, вам стоит жениться, сэр, дабы не разыгрывать такие посмешища пред девушками с потока?
Фостер побледнел, и даже желваки заходили на лице его.
– Ежели вы не начнёте нормально учить нас со следующего семестра, не ручаюсь, что руководство университета не узнает о положении вашем, – отчеканил он, заметив некоторое смятение мужчины – именно то чувство, коего и добивался он за всё время разговора. – Так что решайте сами и глядите, дабы это Рождество не стало для вас последним в этих стенах.
[1] Кармэн – Лондон, Гудбай
X.
В Рождестве Адель давно перестала находить что–либо удивительное. И ежели поначалу отец пытался радовать её какими–либо подарками, то вскоре прекратилось и это. Не осознающая ни радости молитвы, ни чувства светлости от посещения церкви, маленькая Адель всячески отказывалась отстаивать там ночную мессу. Отец вскоре опустил руки и на этот счёт, и обыкновенно они проводили Рождество порознь: она – дома, а он, всю ночь – одному Богу ведомо где. Именно оттого неясно было Адель, отчего все друзья её с таковым трепетом ожидают этого праздника. Как только нелюбимая ей холодная пора пришла в город, они принялись радоваться тому, что улицы заметает снегом, в каковом можно резвиться, с крыш снова висят льдинки, которые можно использовать вместо мороженого, и тому предпраздничному настроению, что ощущается уже в одном только появлении украшений на улицах и рождественских ёлок – в домах. Маленькую Адель же радовало лишь окончание школы. Она ждала этого момента с нетерпением, хотя была и здесь неприятность – теперь она совсем перестанет видеть Оливера. До этого встречая его лишь урывками в школе, она взяла себе в привычку порой следовать хвостиком за их мальчишеской компанией. Впрочем, совсем скоро стало ясно ей, что проку от сего замысла будет мало: только завидев её, друзья Оливера принимались хохотать на весь школьный коридор, а сам он, сконфузившись, медленно подходил к ней и сухо спрашивал, что ныне ей понадобилось от него. Незнакомый взгляд любимых голубых глаз вызывал в ней робость, и она только молчала, опустив голову. Ныне осознавала она, что на каникулах перестанет видеть его совсем. Нестерпимые муки, которые, как ей казалось вначале, она неспособна будет пережить, в скуке и томлениях по нём, вскоре, однако, оставили её, но отец не раз замечал, как его внешне жизнерадостная девочка вдруг становилась охваченной необъяснимой грустью. Она могла сидеть и часами молча смотреть в окно и не понимать при этом своих чувств. Была ли это грусть по так рано утерянной матери или муки по дружескому окружению, которого, как ему казалось, у неё не было, мистеру Батлеру не дано было понять.