Необыкновенного темноглазого мальчика с каштановыми волосами, родом из Ирландии, она теперь тоже забыть не могла. Каждый раз в запасе у него было столько историй, сколько ни в одной книжке отыскать было нельзя! Он, а не кто–либо иной, мог поведать ей о далёких ирландских краях, в каковых, как казалось, ей никогда не доведётся, учитывая запреты и строгость отца, побывать; обучить искусству рисования и заставить почувствовать себя легко и свободно – такового давно не случалось, когда она общалась с мальчиками. Даже манера общения у него была совершенно особенная. Съезжая с ледяной горки и невзначай сильно поскальзываясь, он долго лежал на спине, обхватив руками колени, и страдающе стонал, а после, когда она, принимая сиё не за шутку, а всерьёз, подходила к нему, чтобы с беспокойством осведомиться, как он себя чувствует, он внезапно вскакивал, с широкой улыбкой приговаривая:
– В порядке я, в порядке! Вина тому – моя ирландская кровь, ибо ей свойственен трагизм.
Он почти не упоминал родителей своих, но, когда говорил об них, то отзывался лишь с бесконечной любовью и добротою. По его словам, мать сама предложила отцу жениться на ней.
– У нас в Ирландии есть традиция – сделать предложение возлюбленному в високосный год, так что он не смеет отказаться.
– Високосный – это ведь каждый обыкновенный год, когда в календаре появляется лишний день?
– Это каждый четвёртый год, дурочка, – смеялся Конан. – Так вот 29 февраля следует позвать возлюбленного замуж, и он не смеет отказаться. Так у родителей и вышло.
Ежели бы Адель была постарше, в голову ей непременно бы закралась мысль, что Конан появился как раз в самый удачный момент её жизни, дабы стать утешителем ото всех неудач. Однако же, в силу робости своей, она мало что могла поведать ему о себе. Впрочем, мальчик утешался и тем, что она каждый раз со вниманием слушает его – даже родители его не относились столь серьёзно к рассказам его. И когда на другой неделе Оливия вновь объявилась в школе, заявив, что пропадала из–за того, что сидела с младшим братом, Адель решила непременно ей пересказать всё, что приключилось за это время с нею. Они лепили из глины незатейливые фигурки, успевая при том и разговаривать, и Оливия шёпотом поведала подруге о своих небольших выходных. Маленькая Адель слушала её с удовольствием, хотя и не всегда понимала, о чём та говорит – речь её привычно прерывалась, временами была совершенно бессвязной, но девочка ощущала, что страсть как соскучилась, а потому, как могла, упускала эти недостатки из виду. И когда разговор совершенно внезапно зашёл о Конане О’Салливане, она продолжила слушать, хотя и крайне изумилась подобной перемене. Сначала она только говорила о его внешности, и лишь после поведала о том, какой он странный, но при том при всём загадочный; что совершенно никто в классе не знает об интересах его и чем он занимается после школы.
– Знаешь, он и об Ирландии своей молчит – у многих сомнения закрадываются, а всамделишне ли он ирландец? Сейчас ребята знают о нём ровно столько же, сколько и в первый день знакомства, хотя уже долгое время знакомы с ним. До чего же странный он, однако же!
Адель улыбнулась одними уголками губ, готовая опровергнуть всё сказанное подругой. Она рассказала о неделе, каковую провели они вместе с мальчиком, об играх – тех самых дворовых, в которые играют все! – так что не было в его интересах особенно ничего удивительного. Поведала она ей также и о том, правда, под особым секретом, что Конан умеет рисовать. И о том случае, что произошёл меж ними, когда он вступился за неё пред всем классом, а после побежал по коридору за нею, дабы утешить. Она всё говорила, говорила и говорила, не видя уже перед собой ни поделки, ни продолжения урока. Никогда прежде Оливия не видела у подруги такого восхищения, а потому выслушивала её с улыбкою, не перебив ни разу по ходу всей речи.