– Так тебе он нравится, – улыбалась она после, когда заметила, что Адель наверняка закончила свой рассказ. Девочка в ответ покраснела и, часто–часто моргая, тихо спросила:
– Кто?
– Конан, конечно, – усмехнулась Оливия. Маленькая Адель принялась был протестовать, возражать, что они с ним всего лишь дружат, да и не настолько хорошо друг друга знают. По крайней мере, не столь давно, как она знает Оливера, но Оливия была неумолима. Она будто не видела других причин, почему ещё Адель может общаться с ирландцем. Так и не рассказав о том, что вскоре она будет посещать у мамы мальчика уроки рисования, Адель вместе с Оливией покинула класс. В нескольких шагах от них стоял Конан и беседовал с небольшой группой ребят. Адель постаралась сделать вид, что совершенно не замечает его, но от этого лишь запнулась и чуть не споткнулась о чью–то ногу. Ирландец оказался совсем рядом и легонько сжал её руку.
– Ты не ушиблась? – спросил он, а девочка для себя поняла, что полностью заливается краской и от такой внезапной с ним встречи, и от сей неловкой ситуации. Она как могла, качнула головою, но вряд ли это послужило стоящим ответом для О’Салливана. Он как–то мрачно кивнул ей в ответ и пообещал встретить её позже. Всю последующую дорогу до класса Оливия не оставляла Адель в покое и говорила только лишь о чувствах к её новому другу. Адель никак не могла признаться себе в подобном. Даже если и было в мыслях у неё что–то к нему, она объясняла всё одной лишь дружбою, которая за несколько лишь дней успела стать такой у них такой крепкой. Однако после заявления Оливии она весь день не могла посмотреть в сторону нового друга или обмолвиться с ним хоть словом, когда он намеревался поговорить с ней. Ей казалось, что её смятение и чувства заметны всем. Даже при каждом упоминании его имени одноклассниками она вздрагивала, боясь, не о ней ли они говорят. Но на самом деле никто из класса и не догадывался о её душевных смятениях. Когда они с Оливией выходили из школы, Конан нагнал их и, еле переводя дыхание от спешного бега, произнёс:
– Я весь день никак не могу тебя поймать! – несмотря на явные укоры в её адрес, он улыбался. – Адель, нам нужно срочно обсудить кое–что.
Оливия легонько подтолкнула подругу плечом, лукаво улыбнувшись ей. Маленькая Адель ощутила, как робость с новой силою сжимает ей язык, чтобы она не смогла вымолвить ни слова, но при этом охотно приняла предложение Конана прогуляться. Оливия оставила их, пожелав обоим чудесных каникул и счастливого Рождества, а после они остались совершено одни на запорошенном снегом школьном стадионе, и Адель не знала, куда деть взгляд, чтобы не смотреть на своего нового друга. В одно мгновение она обнаружила, что он в действительности хорош собою, что у него приятный голос. К тому же, он добрый и приятный в общении, и…
– Адель, ты, кажется, меня совершенно не слушаешь, – улыбнулся он. Конан был на голову выше её, а потому ему пришлось немного присесть, чтобы заглянуть ей в глаза, и, как Адель ни старалась отводить взгляд, он всё–таки поймал его, и от его усмешки она обиженно ощутила себя проигравшей. – О чём ты задумалась? Я говорил о том, что мама предлагала начать занятия уже на рождественских каникулах.
Начать занятия на каникулах! Да ведь это было то, о чём она и в самых прекрасных грёзах помыслить не могла! Теперь маленькая Адель широко распахнутыми глазами смотрела на ирландца. Так скоро она начнёт учиться рисовать! Она не могла поверить своему счастью, а потому, даже неожиданно для самой себя, резко подалась вперёд и обняла мальчика. Он какое–то время с изумлением пытался понять, что послужило причиной такового её порыва, но затем улыбнулся, стащил маленькую вязаную шапочку с её головы и, набив её снегом, бросился бежать с криком: «Догоняй!»
***
Едва только начались для Адель уроки рисования от миссис О’Салливан, как она начала замечать, сколь сильно изменился Конан. Казалось, за все две недели рождественских каникул он собирается не только лишь обучиться непростому мастерству, но даже успеть пропутешествовать вокруг света, а затем благополучно вернуться обратно домой. И ежели до сего времени разговоры их, сами собою перетекающие в игры – и, соответственно, наоборот, сводились лишь к узнаванию друг друга и рассказам про детство, то теперь всё куда как переменилось.
Адель пыталась припомнить что–либо из того времени, когда мама была жива, и они все вместе, включая отца, жили в собственном доме, однако та пора казалась столь безоблачно счастливой, что едва ли что–то помимо солнца и нежных шапок одуванчиков, ласкающих её босые ноги, осталось в памяти у неё.