– Я познакомилась с Оливером давно, ещё когда у нас был собственный дом, – рассказывала девочка, вдоволь наслушавшись занимательных историй нового друга своего. – Я вступилась за его противника, когда они дрались на мечах, и, когда я выиграла, он и предложил мне дружбу.
– На настоящих мечах? – искренне изумлялся маленький ирландец.
– Нет, конечно же! – смеялась Адель. – Лишь на сучках и листьях лопуха как щита.
Вскоре она стала осознавать, что ещё много всего может ему рассказать. События всплывали в голове с такою невероятною скоростью, что Адель и сама тому поражалась.
– Я считала, что это моя бабушка,[1] – качала головою Адель. – А это было няня! В детстве у меня действительно была няня, кто бы мог подумать!
Её восхищал сей факт ещё и потому, что в романах, каковые обыкновенно читала она, у каждой хоть что–либо стоящей маленькой леди непременно были прислуги, гувернантки и, конечно, няня.
А Конан, как оказалось, в раннем детстве много болел и потому едва ли посчастливилось ему общаться и дружить с кем–либо из детей.
– И я тоже очень любил читать, – задумчиво кивал он. – И мне приносили книги из библиотеки. И пока я читал, мой пёс Кляппи прыгал ко мне на кровать, клал голову ко мне на живот и принимался мерно дышать, по временам тычась своим мокрым мохнатым носом мне в шею.
Адель тогда подумала, что, должно быть, это очень здорово – когда ты болеешь, и кто–то носит тебе книги из библиотеки. Слово, что услышала она как–то от Оливера, теперь снова страстно заинтересовало её, и с ещё большим предвкушением Адель стала ожидать времени, когда она станет взрослой и, вероятно, уехав подальше от отца, посетит эти самые библиотеки.
Ныне же всё было иначе. Каждый день, что встречались они с ним, Конан сильно спешил и подгонял Адель. Ему хотелось как можно скорее начать уроки рисования. Адель всё не могла привыкнуть к таковому темпу. Ещё будучи в коридоре своего дома, она то и дело путалась в рукавах пальто, собственных ботинках, долгое время не могла отыскать свою шапку – в общем, скрывала свою робость и невероятный страх перед чем–то новым за какими–то нелепыми пустяками. Она почувствовала себя свободнее, лишь когда они вырвались наружу – подозрительный взгляд отца более не беспокоил её, и маленькая Адель смогла вздохнуть полной грудью.
– Мне показалось, или твой папа не рад моему появлению? – задал Конан вопрос, тревоживший его всю дорогу. Адель между тем заметила, как вновь знакомые ей дворы рядом с её домом остаются позади, и впереди возникают ухоженные небольшие улочки, на которых дома принадлежат лишь одному владельцу и выходят окнами на заснеженные далёкие поля. На вопрос же нового друга она не ответила, мягко переведя тему на их излюбленный предмет – на рисование. – Да, разумеется, мама уже учила меня, – улыбнулся он, отвечая. – Когда я был совсем маленький и ещё не ходил в школу. Мы просиживали с ней за этим занятием чуть ли не целые дни и всё не могли нарадоваться тому, как из линий, точек и штриховки вырастают настоящие и живые картинки, – он продолжал улыбаться, и Адель, с ужасом для себя, вспоминала разговор с Оливией, и щёки её сами собой наливались румянцем, что О’Салливан принимал за то, что ей холодно. Они остановились в нескольких шагах от одного из домов, и он вдруг обхватил её руки своими ладонями, прислоняя к своим губам и шепча: «Смотри, ты ведь совсем замёрзла…» Она не слушала его и вырывалась. Её гордость, воспитание и книги, на каковых росла она, не позволяли ей даже обнять его как хорошего знакомого. Она отстранялась от подобного проявления дружеских чувств, и Конан каждый раз усмехался, видя это. Но не теперь. Сейчас она почувствовала, как сердце в её груди дрогнуло, и что она, должно быть, вновь покраснела до корней волос. Он ещё некоторое время грел её руки в своих, внимательно глядя ей в глаза и, должно быть, удивляясь этой внезапной перемене, после чего отпустил их столь же резко, как схватил, и довольно спокойно произнёс: – Пойдём, а то и до вечера не доберёмся.
Уже не в первый раз Адель была здесь. Но сегодня всё было иначе в убранстве дома – наверное, чувствовалась женская рука, которая одна лишь всегда трепетно и кропотливо относится к каждой, пусть и мельчайшей, уборке. Маленькая Адель ещё некоторое время осматривалась по сторонам, стоя в коридоре и не смея сделать ни шагу вперёд, пока её, наконец, не окликнули.
Мать Конана, миссис О’Салливан, встретила её тепло, и сама по себе оказалась приятной женщиной, так что маленькой Адель показалось, что они с первых секунд подружились. Она много смеялась, даже если для того не было значительного повода, любила поговорить, но при этом была очень нежной и женственной. Адель не понимала точно, что именно это в ней выдаёт, но никак не могла найти на свой негласный вопрос ответа. Должно быть, лишь её миловидная внешность. И черты лица, которые бывают у всех хозяйственных любящих мам с одним лишь ребёнком. Но когда Адель постаралась сравнить её с теми расплывчатыми образами о собственной матери, что остались в её неразборчивых детских воспоминаниях, она не нашла меж ними сходства. Ей казалось, её мама была ангелом; мать же Конана была живой и самой что ни на есть настоящей. Думала она также, что у мамы её длинные тёмные волосы; у этой женщины они были такового же цвета, но убранные в пучок и кое–где кудряшками спадавшие на лицо. Ей представлялось, что её мама была кроткой и предпочла бы скорее не произнести ни слова и молча улыбнуться; а эта незнакомая ей особа улыбалась много и много же смеялась. Иногда казалось, что она может говорить не умолкая, даже если до этого они с Конаном сидели в полнейшей тишине.