– Итак, Адель, – она кивнула, показывая тем самым, что знает уже достаточно много из рассказов её сына. – Конан много о тебе рассказывал.
– Вы научите меня рисовать? – с надеждой спросила она и выглядела в тот момент так по–детски искренне, что миссис О’Салливан рассмеялась:
– А ты знаешь, что научиться рисовать может каждый? Это ведь такой же навык, как умение читать и писать.
Первое Адель умела в совершенстве и решила было вначале ответить кивком, но затем вспомнила, что с письмом у неё всегда были проблемы – особенно на школьных сочинениях, в которых она, по словам учителей, не могла выразить свои собственные мысли и максимально кратко пересказать прочитанное.
– Смотри, что мы можем сделать, – загадочно произнесла женщина и в считанные секунды стала резко водить карандашом по бумаге, так что слышалось лишь непрерывное ших–ших–ших. Она вспоминала, что Конан называл такой способ штриховкой и сам точно также поступал в тот день на рисовании, когда они с ним особенно сблизились. Но длилось это так недолго, что маленькая Адель уж посчитала, у миссис О’Салливан получатся лишь одни каракули, однако она с удивлением различила на бумаге небольшой домик, забор рядом с ним, дорожку из булыжника, ведущую куда–то вниз с огромного холма. Она вспомнила их с отцом летний домик и еле сдержалась, чтобы не дать волю своим слезам.
– Как вы это сделали? – изумлённо спросила она, вновь поднимая глаза на мать своего друга, на что та в ответ лишь лукаво улыбнулась.
– Видишь, для того, чтобы создать целый мир, нужны лишь карандаш, бумага и… такое воображение, как у тебя.
Маленькая Адель вновь посчитала себя вконец запутавшейся, но ничего не произнесла. Неужели Конан сказал матери и об этом? Что ещё он ей рассказал? И хотя ей были интересны ответы на все эти вопросы, не задала она ни одного.
– А теперь давай посмотрим, что ты умеешь, – кивнула она каким–то своим мыслям, а потом повернулась к сыну, и Конан, всё это время неотрывно наблюдавший за ними за соседним столом, обречённо вздохнул и вышел из комнаты. Миссис О’Салливан протянула ей все необходимые принадлежности. О существовании некоторых Адель даже и не знала, и остановила свой выбор на обычных лишь карандашах. Она даже не взяла ластик, помня свой излюбленный метод, а потому, когда что–то в каком–то месте получалось не по её задумке, начинала водить в том месте своим указательным пальчиком. Мысли в такие моменты приходили ей в голову сами собой, и когда мать друга дала ей это задание, девочке даже не пришлось думать над тем, что рисовать. Она полностью погрузилась в то, что обыкновенно называла пейзажами, но не показывала никому кроме своих игрушек. Она отображала в рисунках свои сны и мечты, выражала неизъяснённые ею когда–то горечи и страдания, изображала то счастье, которое по–настоящему ощущала лишь в самом раннем детстве, когда в её жизни был кто–то, кого она никак не могла вспомнить, но, точно знала, что он всегда прогонит из её дней скуку и мрачность. С ним не мог сравниться даже вечно весёлый Оливер. Нет, у Адель было чувство, что она знала его ещё задолго до Оливера. И именно всем им была наполнена эта летняя атмосфера. Когда маленькая Адель рисовала, она любила наблюдать за пушистыми хлопьями, кружащими за окном, а потом переводить взгляд на свои рисунки и из этих холодов и мрачности погружаться в лето на них. Робея и легонько прикусывая губу, боясь, что подумает о нарисованном ею миссис О’Салливан, точно бы она была учительницей и выносила смертельный приговор, Адель протянула ей законченную работу. От волнения сердце билось о её грудную клетку так сильно, что она даже ощущала этот неприятный стук. Воцарилась тишина. Мать Конана не произносила ни слова, только лишь молча оглядывая рисунок, и в голове Адель начинали рождаться самые разнообразные мысли, когда она, наконец, тихо молвила: