– Невероятно.
Она не знала, что роилось в голове у этой незнакомой ей женщины. После одного лишь её слова всё закрутилось пред девочкой как на тех кассетах, что показывал им с ребятами Конан. Сначала она показала её работу сыну, который взглянул на Адель не без прежнего восхищения, потом много ещё говорила что–то и про талант, и про то, как мало ей времени понадобилось на это. Дальше Адель мало что понимала, потому что миссис О’Салливан начинала сыпать терминами, о которых она ни разу в жизни и не слышала, но, вероятно, использовала в своём рисунке.
– И самое удивительное, что рисунок, в основном создан из абрисов! – изумлялась миссис О’Салливан. – Для наброска – а тем более, для девочки твоего возраста, это просто прекрасно, – улыбнулась женщина, и Адель показалось, что, наконец–то она обращается к ней на том понятном языке, что и прежде. – Адель, позволь оставить мне твою работу себе? – попросила она и добавила: – А после наших занятий я покажу тебе её, и мы сравним результаты.
– Конечно, миссис О’Салливан! – воскликнула девочка, не смея ни возразить взрослой, ни, тем более, отказаться от такого предложения.
Они начинали с самого простого. Конан сидел рядом и лишь наблюдал за происходящим, уже заранее зная, о чём будет рассказывать мама. А она говорила о дальней линии на рисунке, которую сама начертила, называя её горизонтом, объясняла, что его никогда не следует «заваливать», и что предметы на рисунке должны располагаться в соответствии ему. Рисовать больше в тот день они ничего не стали, к большому сожалению Адель, но миссис О’Салливан уверила её, что в последующем они будут это делать так много и долго, что ей даже может надоесть это занятие. Маленькая Адель с немного обиженным видом заверила улыбающуюся женщину, что это будет не так. Конан провожал её до дома. Было совсем ещё не поздно, и они немного прогулялись. Адель, в действительности всегда наслаждавшаяся этим иным районом, говорила, как бы ей хотелось проводить здесь больше времени, больше гулять и чаще рассматривать эти необъёмные даже взгляду снежные поля. Конан молча выслушивал её, шагая немного позади от девочки и не произнося ни слова, задумавшись, видимо, о чём–то своём. Маленькая Адель была в тот день в таком восторженном настроении, что, даже если заметила это невнимание друга, ни капли бы не обиделась.
***
Впрочем, в таком настроении после этих уроков рисования она возвращалась ещё не раз. Они действительно не только проходили всё на словах, но и рисовали, используя и карандаши, и краски, и множество тех красящих предметов, что прежде не были известны девочке. Порой они даже лепили из глины, хотя это и случалось совсем редко – в общем, маленькая Адель чувствовала себя как на любимых уроках рисования, только более весёлых и более личных, в которых принимал участие только её друг, а учителем была его добрая мама. Отец так привык, что она на весь день куда–то уходит, что уже ни слова ей не говорил. Он иногда лишь напоминал Адель о домашних заботах, просил не забывать убираться, на что та отвечала лишь вздохом, но чаще всего – молчанием. Она убирала по дому каждый день и никак не могла взять в толк, где мог он обнаружить грязь.
Но время, которое она весело проводила в компании Конана и миссис О’Салливан, длилось не так долго. Из–за Рождества мать друга объявила, что отменяет занятия на несколько дней. Маленькая Адель заметила, что и сам Конан был несказанно расстроен, но не произнёс ни слова. Миссис О’Салливан согласилась лишь на то, чтобы 24 декабря они всё–таки ненадолго собрались.
В то утро Адель снились самые наилучшие сны, но неожиданный звонок в дверь совершенно вывел её из них. Убедившись, что отца это не потревожило и что он даже не шелохнулся в постели, она быстро, кое–как одевшись, выбежала на крыльцо и заметила того, кого совсем не ожидала увидеть в такое время. Это был Конан.
Он не стал больше звонить в дверь, должно быть, осознав, в сколь раннее время пришёл, но девочка обнаружила у своих ног бумажку, просунутую через низ, в которой друг сообщал, что ждёт её во дворе. Она уже не помнила, как скоро стала одеваться после этого небольшого послания. Казалось, ноги сами несли её на встречу к нему, а когда она спустилась, он встретил её широкой улыбкой, но не позволил себе ни попытаться обнять, ни взять её руку, как раньше.