– Мам, ты её совсем зачаровала, – пробурчал Конан. – Не зря папа тебя феей называет. Давайте лучше сегодня ёлку рисовать!
Они ещё что–то говорили, много улыбались, даже начали вспоминать свои оплошности на прошлый Новый год, а маленькая Адель лишь смотрела на них, изо всех сил сдерживая слёзы. Даже это обращение мальчика «папа» тронуло её до глубины души. Сама же она, смотря на почти незнакомого ей мужчину, с которым – она сама не помнила, когда общалась в последний раз, порой с трудом выговаривала в его адрес «отец».
Они засиделись допоздна, и медленно, но верно настроение у Адель поднялось. Миссис О’Салливан была так радушна, что разрешила ей остаться с условием, что это ей позволит отец, но Конан, даже не испрашивая Адель, с уверенностью заявил, что уже переговорил с ним. Девочка взглянула на него и вдруг изумилась, как он в тот момент был похож на Оливера, когда она ночевала у него.
А когда пришёл отец Конана, события вновь закрутились пред нею как в киношной съёмке, и она почти не помнила себя. Она видела как в каком–то никогда несбыточном сне себя в счастливой семье. Ей казалось, что миссис О’Салливан, которая непрестанно улыбалась – это её мама. Немного уставший с работы отец, но всё же оживлённый и такой привычный к обществу любимой семьи, мистер О’Салливан – её папа. Она видела почти наяву, как они поднимают бокалы за здоровье детей в эту волшебную ночь. А Конан… Представляла ли Адель его Оливером или кем–то другим, она сама не знала. Но её так впечатлило всё произошедшее, что она не сразу осознала момент, когда всё это кончилось. Для неё это было первое Рождество, которое, как она помнила, она провела в настоящей семье.
Пока они с Конаном шли к её дому, они оба хрустели снегом под ногами и немного шатались, при этом улыбаясь. Они не знали, что выпивают в Рождество взрослые, но представляли, что пили вместе с ними, а потому делали такой вид, точно бы чувствовали себя немного навеселе. Они остановились у дома Адель, и она в сумерках увидела, как он продолжает покачиваться из стороны в сторону, глядя на неё своим обыкновенным странным взглядом. А когда он оказался совсем близко, она вдруг вспомнила, какие забавные мысли у неё были на его счёт, когда они только познакомились во дворе.
– Чего ты смеёшься? – сам улыбнулся он. Адель осматривала его очертания в темноте, которые казались сейчас такими непривычными – совсем не теми, что при солнечном свете. Где–то вдалеке от них радостно кричали люди, слышались звуки петард и зажигания бенгальских огней, и когда всё вспыхнуло рядом с ними ярким светом, Конан подошёл ещё ближе. – Это был чертовски удивительный день, – произнёс он. – И я рад, что провёл его с тобой… – он, видимо, собирался сказать ещё что–нибудь, но вдруг резко поддался вперёд, и Адель, решив, что он вновь играет пьяного, резко отшатнулась от мальчика. Даже если она попыталась, в темноте она всё равно бы не разглядела полнейшего изумления, отразившегося на его лице. Она лишь видела его тёмные глаза, устремлённые прямо на неё, и отчего–то её пробрал такой смех, что она не могла долго остановиться. Это был, пожалуй, единственный день, когда она так много и так искренне смеялась, и О’Салливан, совершенно не обиженный на неё за неудавшиеся намерения, тоже улыбнулся, любуясь ею. Но когда она зашла домой, состояние птицы, выпущенной из клетки, вмиг пропало у неё. Она, как могла, старалась не шуметь, но довольно скоро с облегчением обнаружила, что отца нет дома – вероятно, он был на службе. Адель засыпала с приятными мыслями – так, как, ей мнилось, она не засыпала уже давно.
[1] Дети–англичане называют бабушку «nana» или nanny»
XI.
После той неудавшейся встречи с Бенджамином Бруксом Райан укрепился в мысли, что ему никогда ничего подобного испытать больше не придётся, а очутиться в этом же обществе – тем более. Но уже не в первый раз за весь этот наполненный событиями год юноша испробовал на себе силу выражения «не зарекайся» так сильно, что решил отбросить свою привычку думать о чём–то не совсем ясном наперёд. Его снова встречало непомерных размеров великолепно украшенное здание внутри. Он впервые в жизни видел издалека, как звёзды кино идут по красной дорожке – правда, учитывая бюджет фильма и его предпочтения к классике, вряд ли бы он знал хоть кого–то из них. Вместе с другими студентами он был не в зале с актёрами, актрисами и работающими над фильмом, а на балконе. И когда перед самым началом режиссёр с торжественной улыбкой произносил речь, юноша заметил неподалёку от себя прислонившихся к перегородке своих знакомых – Стива, Элизабет и всю элиту. Молодые люди смеялись, что–то весело обсуждая, а девушка стояла в стороне, так до неприличия красиво одетая, что у Райана замерло сердце. Ей удивительно шло короткое изумрудное платье, слишком обтягивающее вверху и становящее шире к низу. Он обвёл её мимолётным взглядом, но не смог удержаться, чтобы не посмотреть в её сторону вновь. Он бы даже не обиделся в ту минуту, если Мэтью начал петь, как он называл, песню о нём: «Свободное падение». И в ту же секунду он словно сам для себя начал крутить мотив в голове: «Я плохой парень, потому что не скучаю по ней, потому что разбил ей сердце».[1] И вдруг она тоже посмотрела на него. Он не успел ни сказать что–либо, ни даже улыбнуться – свет в зале погас, и показ начался.