Руки взмывали вверх, студенты продолжали задавать вопросы так полюбившемуся преподавателю, а Райан спешно поднялся, собирая тетрадь и ручки в свою сумку, и шепнул Элизабет: «Подожди меня, пожалуйста, я скоро». Он подбежал к мистеру Фостеру, когда аудитория уже начинала пустеть, и лишь несколько молодых людей остались рядом с них, продолжая спрашивать его и рассказывать истории из своей жизни. Он тепло улыбнулся подошедшему Райану, но обратился к нему, только когда аудиторию покинули все.
– Смотрю, каникулы пошли вам на пользу, Райан. Отдохнули?
– Да, сэр… Точнее, чересчур расслабился, – скромно заверил его он, ощущая, как начинает краснеть от истинной причины собственного отдыха.
– Значит, хорошо отдохнули, – усмехнулся преподаватель, складывая листы со своего стола в чемоданчик и с характерным щёлканьем захлопывая его. – Много написали?
– Если честно, сэр, именно об этом я и хотел поговорить с вами, сэр, – продолжал мяться Райан, всё это время не знавший, как бы лучше подступиться к волнующему его вопросу, но в итоге решился: – У меня совершенно не остаётся больше времени на писательство.
– Нет времени? – мистер Фостер удивлённо вскинул брови, выключая свет в пустой аудитории. – Юрист Скотт Туроу писал свой роман «Презумпция невиновности» ежедневно в утренних электричках, пока ехал на работу. Многие писатели пишут прямо за рулём, пока едут в машине. Нет возможности записывать – берите с собой диктофон. Даже Спилберг говорил об этом. Есть какая–то особенная роскошь в письме за рулём. Он утверждает, что самые удачные идеи пришли к нему в голову на автостраде, пока он лавировал в потоке машин.
– А вы, сэр? Вы тоже пишете за рулём? – изумился юноша.
– Постоянно, – улыбнулся профессор.
– Я ощущаю, что мне не хватает вдохновения. Я сажусь писать, но не чувствую совершенно ничего из того, что происходило со мной раньше.
– Прекрасно вас понимаю. Кино в голове, – продолжал улыбаться мужчина. – Это прекрасное блаженное чувство, когда пишешь, а слова сами льются из тебя. Это ощущение, когда видишь пред собою фильм и лишь, как под диктовку, записываешь его, планируя одно и осознавая, что сюжет творит себя сам. Когда пишешь, не всегда обязательно знать, чем всё закончится. Я изумляюсь и восхищаюсь тому, что именно само просится на бумагу, и убеждён, что то, о чём мы пишем, на самом деле и желает быть написанным.
– Но, сэр, я боюсь, это совершенно не моё, – развёл руками Райан, более раздосадованный словами профессора, нежели убеждённый.
– Вот мы и дошли, наконец, до корня проблемы, – улыбнулся тот. – Не времени и не вдохновения вам не хватает. Вдохновение – вообще роскошь для таких людей, как сценаристы, режиссёры, журналисты и писатели. Вдохновение вольны ловить поэты. Наша задача – продолжать жить и дышать писательством. Мы – авторы своей жизни в прямом смысле этого слова. Если я не пишу хоть день, я ощущаю, как теряю себя. Именно писательство однажды вернуло меня к жизни. Без него я вновь загублю её. Загублю всего себя. Когда я принялся писать, я снова стал тем, кем я являюсь. Я сделал из своих глубоких ран творчество. Я вылечился благодаря ему. Писать – это избегать напряжения рутины. Писать – это тратить свои эмоции. Писать – это плакать на плече у друга. Разве не вы говорили, Райан, что писать – один из способов молиться? Или вы перестали веровать в Господа нашего? – лукаво улыбнулся мужчина, заставляя улыбаться и юношу. – Но если вам так уж тяжело, начинайте с утренних страниц Кэмерон. Вставайте раньше обыкновенного и пишите о том, что приходит вам в голову – просто пишите. Без продыху. Три альбомных листа. Ежедневно три страницы такой бессвязной прозы и полторы – сценария. Вполне себе выносимо.
– Сэр… Мистер Фостер… Я не знаю, как и благодарить вас, – восхищался юноша, в действительности не в силах вымолвить ни слова – настолько он был поражён и воодушевлён сказанным.
– Достаточно будет и того, если вы пригласите меня на свою первую премьеру, – смеялся преподаватель, а Райан, между тем, воспринимая всё сказанное совершенно всерьёз, решил, что если ему и суждено стать режиссёром – то именно благодаря двум людям в его жизни. Мэтью и этому человеку. Один подтолкнул его к творчеству, второй призывал ни на секунду не останавливаться, чтобы непременно достигнуть своего. И обещание, которое он дал профессору, было для него не просто обещанием. Он заручился, что обязательно, лет через пятнадцать он не только не забудет этого человека, но и самым первым включит его в список приглашённых на премьеру. Будет ждать прихода лишь его одного, нисколько не усомнившись в том, что он примет приглашение. А затем, когда соберётся весь зал, включая и голливудских звёзд, и известнейших британских актёров, он назовёт именно его, Эндрю Фостера, имя первым среди тех, кто помогал ему все эти годы. Кого он не забывал ни на минуту в самые, казалось бы, трудные мгновения своей жизни, и какие бы творческие застои его не одолевали, какие бы кризисы и препятствия ни выпадали ему, он всегда вспоминал его. Пока он думал обо всём этом, всё больше и больше с каждой секундой вдохновляясь и уже представляя себе то, что ему, вероятно, предстоит пережить в будущем, он начинал ощущать, как ему в то мгновение страстно захотелось вновь взять ручку и начать писать. Снова видеть в голове то самое кино и писать, писать, писать, пока руки горят, а мысли – не перестают кружиться и передавать, подобно старой киноленте в проигрывателе, изображение всего им ощущаемого. – Ну–ну, – заговорил явно польщённый преподаватель. – Это вы уж далеко задумали, Райан. А подскажите, если не секрет, что же всё–таки побудило вас на такие неуверенные идеи? – и не успел он толком кончить свою фразу, как заприметил Элизабет. Она, едва дрожа, стояла при входе в университет, обняв себя за плечи, и оглядывалась по сторонам – совершенно одна, на покрытой сумрачным вечером безлюдной улице. – А, я понял, не стоит объяснений, – улыбнулся мужчина, в ответ на что Райан не нашёлся, что ответить, и лишь залился густой краской, а затем быстро бросился к девушке, не слушая уже ни прощаний преподавателя, ни его благополучных пожеланий вслед.