А его голос… Он вибрировал внутри меня, оседал в груди и заставлял сердце срываться с ритма. Низкий, бархатный, с хрипотцой, как будто он только что проснулся или будто он злой. Он проходился мурашками по коже, цеплялся за позвоночник и оставлял что-то необъяснимое под кожей.
И всё это — его глаза, улыбка, запах и голос — вдруг стало слишком. Слишком много, близко, сильно, и я терялась. Терялась, потому что не могла совладать с собой рядом с ним. Он что-то говорил, но я не разбирала, слушала, но слов не понимала. Как последняя дурочка пропускала его голос по венам, но ни черта не слышала.
Что заставило меня прийти в себя, я не знаю, но резко встала, бросила что-то колкое ему в лицо и вышла прочь из пустой аудитории. Приложила большие усилия, чтобы не выдать себя неровной походкой или, не дай бог, трусливым бегом.
Щёки горели, сердце колотилось в горле, а ладони вспотели от волнения. Хотелось кричать на саму себя, бить по щекам, вытащить его из своей головы, но он уже застрял там, глубоко. И я понимала, что проиграла первую битву.
И что дальше? А дальше я оставшуюся часть дня не могла выкинуть его из головы, особенно, натыкаясь на букеты, а они были по всей комнате. Ночью во сне Ник Грозный и вовсе заваливал меня цветами, пока я рисовала бабочек в лепестках роз, и всё повторял своё «Снежинка».
— Да хватит! — со злостью бросаю самой себе. — Сколько можно?! — вздыхаю и ускоряю шаг.
Сегодня суббота, но я иду в университет, потому что на носу бал посвящения, и у меня очень много работы. Нужно встретить курьера, который привезёт украшения для актового зала, подтвердить дизайн баннера, расположение столов и ещё куча всяких мелочей. В общем, я стопроцентно забуду об одном мажоре, который явно задался целью испортить мне жизнь.
— София, — едва переступаю порог нашей альма-матер, мне навстречу идёт Марина. — Меня вызвал к себе Мельников, все отправились по своим задачам, на тебе актовый зал, — проговаривает быстро, не замедляя шаг. — В профкоме тебя ждёт помощник, чтобы не говорила, что мы взвалили всё на твои хрупкие плечи, — посмеивается и выходит из здания.
— Я никогда и не говорила, — отвечаю уже в пустоту.
Мне нравится быть заваленной работой, тогда я не думаю о проблемах, о здоровье мамы, хоть это и невозможно. Да и в принципе я всегда была активной, что в детстве, что сейчас. Мне это нравится, в работе всё понятно — что, когда и зачем. В отличие от людей. Особенно таких, как Грозный, где только хаос, волнение и сбивчивое дыхание.
— О господи! — неосознанно срывается с губ, когда захожу в профком. — Что ты здесь делаешь? — спрашиваю, выпучив глаза на стоящего у окна со скрещёнными на груди руками и скучающим видом Грозного.
— Я волонтёр, — отвечает, одарив меня своей фирменной улыбкой, от которой у меня в тот же миг подкашиваются колени.
Какой ещё волонтёр? Нет! Ну нет, пожалуйста!
Пробегаюсь взглядом по помещению, делаю пару шагов вперёд и заглядываю в открытые кабинеты, но больше никого здесь нет. Это он, что ли, тот помощник? Это шутка такая? Кто-то решил надо мной поиздеваться?
— Ты прекрасно выглядишь, — привлекает к себе внимание мажор.
Он осматривает меня с головы до ног медленно, словно сканирует каждую часть моего тела, и от его взгляда меня бросает в жар. Начиная от щиколоток и выше, словно я оказалась в жерле вулкана, где горящая лава поднимается к горлу, грозя сжечь меня дотла.
— Мне помощь не нужна, можешь ехать по своим мажорским делам, — бросаю со злостью и, сняв с плеча миниатюрный рюкзак, кидаю его на первую попавшуюся поверхность.
— Мажорским делам? — с усмешкой переспрашивает. — Это каким?
— Откуда мне знать, — фыркаю и, схватив пару бумаг со стола, делаю вид, что мне очень интересно, что там написано.
На деле же ничего не вижу, буквы расплываются, строчки скачут, словно живые. Ох и плохи у меня дела. Не нормально вот так плыть от присутствия этого парня.
А ведь я только краем глаза отмечаю, как он стоит, как смотрит, как ухмыляется. Я стараюсь дышать ровно, но воздух как будто тягучий, его запах висит в нём, его присутствие давит на грудь, пробирается под кожу. У меня подкашиваются ноги, а внутри дрожь, которую не скрыть даже за показной злостью
— Устраивать вечеринки, незаконные гонки, подпольные бои, — добавляю несусветную чушь, вычитанную в любовных романах.
Грозный разрывается громким хохотом, таким гортанным, живым и заразительным, что у меня даже дыхание перехватывает. Он будто проникает в грудную клетку и там остаётся вибрацией, тёплым эхом. И я ненавижу, что он заставляет меня хотеть слышать этот смех снова.