Это было не вопрос. Это – утверждение. Глазами он просканировал меня, и я увидела в них ту самую детскую беззащитность, которую он прячет за спокойной маской. Я стала думать, что лучше бы он никогда не пускал меня сюда. Но теперь было поздно. Я дышала тяжело, глаза жгли слёзы, тело дрожало, но где-то в глубине я понимала: стоять и убегать – два равновероятных выбора. Я обещала быть рядом. Обещала не бежать.
– Я слышала, – выдавила я наконец, и в голосе моём прозвучала не только боль, но и решимость. – Но я здесь. Я с тобой. Помоги выйти на воздух – прошептала я, пытаясь подняться. С первого раза не получилось; Дил подхватил мою руку, поддержал, и только с третьей попытки я встала. Мы вышли незаметно для остальных.
Он подвёл меня к летней беседке, помог устроиться в кресле и мгновение спустя вернулся с пледом и термосом. Налив в чашку горячего чаю, накрыл меня мягким покрывалом и сел рядом, но слова не приходили. Я уставилась в серое небо – тучи, ни одной звезды. В груди гулко стучало сердце, и мне было так одиноко, хотя он находился рядом.
Несколько минут тянулись, словно часы. Я-то обещала себе смелость, то опять дрожала от ужаса – от той пустоты, что возникла внутри меня, когда прозвучали слова о его миссиях и о том, что он однажды мог не вернуться. Казалось, вся жизнь распалась на куски: прошлое с его болью и настоящее с его страхом – и я застыла между ними.
– Азура, – наконец тихо произнёс Дил. Я не хотела смотреть ему в лицо: боялась увидеть в его глазах отражение Нолана, боялась, что это будет последним – что он уйдёт и я снова останусь одна. «Я здесь, – слышала я в голове голос, который никак не хотел успокоиться. – Ты не имеешь права так говорить...» Но он просил: «Посмотри на меня. Пожалуйста».
– Я обещала поддержать тебя, – ответила я, голос ломался от напряжения. – Но внутри у меня всё еще остались демоны. Мне сложно оттолкнуть их.
– Тебе и не нужно справляться в одиночку, – осипло сказал он. – Просто вернись. Отпусти прошлое.
Мне было нелегко. Как можно отпустить то, что разорвало душу на куски? Как можно забыть следы, которые остались после утрат? Но я видела, как ему больно, и это делало ещё больнее мне. Его глаза были наполнены тревогой – не властной, а детской, испуганной.
– Тебе легко это говорить, – выпалила я. И тут же поймала себя: он вовсе не виноват в моей травме. На него упирались мои страхи, как на плотину. Он не просил меня о невозможном. Он говорил о том, что для него дорого.
– Выплесни всё наружу, – тихо предложил он, пытаясь обнять меня, но я отстранилась. Душа требовала уединения, а тело просило тепла.
– Я не могу просто так избавиться от этого, – сжала я в кулаке ткань у груди. – Мне хочется и плакать, и любить, и кричать одновременно. Я так устала.
Он молча слушал, сжимая мои пальцы в своих. Потом простирал ладонь и, тихо, почти по-детски, сказал:
– Прости меня, Азура. Я боюсь – боюсь потерять то, чем живу, и одновременно – боюсь потерять тебя.
Его слова разрезали меня на части. Откуда у меня было право просить его отказаться от мечты ради меня? Как могу требовать от человека, который всю жизнь жил одной стихией, оставить её лишь потому, что я боюсь? Он не мог перестать любить океан – так же, как я не могла стереть память о Нолане. Мы оба держали в руках свои костлявые осколки, и каждый из нас боялся, что при попытке скрепить один осколок, другой расколется навсегда.
– Не смей извиняться за то, что любишь, – выдавила я, сжимая его руку. – Не извиняйся за океан. Я не хочу, чтобы ты бросил то, что делает тебя живым.
Он опустил голову, губы дрожали. Я видела, как ему трудно. Видела, как он разрывается между долгом и тем, что растет здесь, рядом со мной. И мне стало так жалко нас обоих.
– Я устала, – прошептала я наконец. – Мне нужно отдохнуть. Отпусти мне нужно домой.
– Можно я отвезу тебя? – его голос был смирен и просил разрешения.
– Да, – ответила я тихо.
Он вернулся в дом, собрал мои вещи, коротко объяснил родным, что сделает, а потом снова был рядом. Помог мне встать, подвёл к машине, укрыл пледом, помог пристегнуть ремень. Мустанг завёлся, и в тишине мы отправились в путь. По дороге ни музыки, ни разговора – только ровное дыхание и монотонный шум шин о мокрый асфальт.
Я чувствовала, как опускаются тяжёлые веки. Холодный воздух, влага в лёгких, тепло его руки на своей – и, наконец, утомлённая, опустившаяся под тяжестью чувств, я сказала вслух то, что давно хотела признать самой себе:
Я устала...
Его ладонь сжала мою по-настоящему, по-семейному – не отпустив. Я позволила себе наконец закрыть глаза. Мир вокруг смягчился, дыхание выровнялось, и, прижавшись к его плечу, я уступила ночи – и уснула.