– Пожалуйста… я хочу его увидеть… прошу! – голос дрожал, тело отказывалось слушаться, но я стиснула руки и молила. Родные смотрели на меня глазами, полными страха и боли, и в этот момент мне казалось, что всё уже потеряно. – Не смейте сдаваться сейчас! – кричала я на них сквозь слезы, ощущая чужую боль, смешанную со своей.
Доктор не сразу ответил, сам был ошарашен.
– Сейчас он в интенсивной терапии, к нему посетители не допускаются. Любой контакт может быть опасен, его иммунитет уже борется… – его слова разрывали меня сильнее, чем любой удар.
Я рухнула на пол, ощущая, что без него не могу дышать. Мои лёгкие отказывались работать, сердце билось слишком быстро и слишком больно. Я сжала рубашку там, где бьётся сердце, и всё тело трясло от страха и беспомощности. Плакала, держась за халат доктора, не позволяя ему увести меня, хотя отец и сестра аккуратно помогли встать, держали сзади, чтобы не рухнула окончательно.
Я не могла отвести взгляд. Сквозь слёзы, через боль и страх, я снова обратилась к ним:
– Через стекло? Есть костюм? Любой способ… чтобы его увидеть? – слова срывались, а голова гудела, будто ломалась. Душа была пуста, я уже не жила – лишь существовала.
– Милая, пожалуйста, успокойся… – мама хотела погладить меня, но я отстранила её руку. – Не смейте так говорить мне!
– Идёмте, но пока что только один человек – сказал доктор. Моё сердце трепетало в груди. Я шагала медленно, опираясь на сестру и штатив для капельницы, другую руку держала за халат доктора. Лифт медленно поднял нас на четвёртый этаж.
Надпись на стене: «Отделение интенсивной терапии». Мы шли по коридору, и я шла, будто во сне. Наконец остановились перед большими стёклами. На больничной кровати по ту сторону стекла лежал забинтованный человек. Сердце сжалось так, что казалось, сейчас разорвётся. Я закрыла глаза, боясь поверить тому, что вижу. Мы же только вчера смеялись, смотрели на звёзды…
Доктор аккуратно помог мне приблизиться к стеклу. Я приложила дрожащую руку к холодной поверхности. Холод стекла проникал в грудь, в сердце, будто выжимал жизнь. Я боялась потерять его, бояться, что больше никогда не увижу его глаза, его улыбку.
– Нол…ан… прости… – голос дрожал, срывался, – Я не могу держать тебя за руку, не могу те…бя поце…ловать… – слёзы стекали по щекам, сердце разрывалось от боли. — Я тебя люблю… борись… не оставляй меня одну… прошу!
Я хотела кричать, хотела бежать к нему и обнять, но понимала, что это бесполезно. Ему нужно бороться за жизнь. И я должна была бороться вместе с ним в душе, каждой клеткой, каждой мыслью.
– Нолан… я так тебя люблю… моя жизнь – это ты… я не могу без тебя… –шептала я, словно молитву, через стекло. Сердце и разум слились в одно: он должен жить. Он должен быть со мной.
Я больше не могла стоять на ногах. Тело предательски дрожало, колени отказывались держать меня, и доктор, увидев это, позвал медсестру и попросил коляску. Через две минуты я уже лежала на каталке и смотрела на Нолана через стекло. Он был весь в бинтах, ни одна часть тела не была видна. Я хотела забрать его боль на себя, почувствовать её вместо него, но знала: это невозможно. Он горел внутри, и я ощущала каждое мгновение его страдания. Слёзы не прекращались, и я безмолвно умоляла чудо!
Но чудо не пришло.
Мир рушился вокруг меня, как карточный домик, тёмные облака сгущались над головой, и каждый вдох давался с болью. Я не понимала, как жить, когда половина меня уже умерла вместе с ним. Каждая секунда тянулась вечностью, и я цеплялась за мысль, что услышу хотя бы одно слово: «он поправится». Но этих слов не было. С каждой минутой его состояние ухудшалось, и я чувствовала, как вместе с ним умираю сама. Я теряла нить жизни, а сердце разрывалось на части.
Две недели прошли в тишине реанимации. Нолан не просыпался. Шансы, которые обещали врачи в начале, исчезали, как песок сквозь пальцы. Он подхватил инфекцию, и его организм не мог сопротивляться. Я находилась рядом постоянно, в палате, в коридоре, у стекла. Хотела передать ему всю свою любовь, хотела, чтобы он почувствовал меня, но понимала: всё плохо. Надежда ускользала, оставляя только горечь и пустоту.
Июнь наступил, а Нолан всё ещё не открывал глаз. Аппарат поддерживал его сердце, машины боролись за жизнь, но инфекция в крови побеждала. Мне было невыносимо видеть его в этом состоянии. Каждая слеза, каждая дрожь, каждый вздох – всё это было болью, которую я брала на себя. Я не ела, не спала, только пила воду и лекарства. Мир превратился в серую пустоту, душа медленно угасала вместе с ним.