«Лучше убей, только не трогай» — просила, искренне желая умереть и не испытать это снова.
— Что за херню ты несёшь, Хрустальная? — ворвался в мой сон Грозный, превращая его в худший кошмар.
Глава 7 Что ты скрываешь, Хрустальная?
Мой зверь, спит и видит, как бы трахнуть эту девочку, чтобы она посыпалась, как перемолотый хрусталь
Грозный
Еду в общагу, забив на правила дорожного движения, и не потому что тороплюсь, а потому что не терпится этому идиоту малолетнему надавать по роже за прерывание сладкого занятия.
Правда какой-то осадок внутри, не вставляет меня, как яростно она сопротивляется. Словно и в самом деле не по кайфу, но разве такое может быть.
А с другой стороны, слишком долго Хрустальная корчит из себя недотрогу, не похоже на тупую игру по прибавлению себе веса. Однако, я учуял, как она задрожала, когда подошёл к ней у окна и озвучил свои мысли. Стоило увидеть её, стоящую там, так заворожённо смотрящую на открывшийся перед ней вид, и картинка прижатого к толстому стеклу голого тела всплыла перед глазами мгновенно. Чуть в штаны не кончил, представив, как я вдалбливаюсь в неё сзади, а голые сиськи скользят по холодной, гладкой поверхности.
И ведь поддалась ощущению, почувствовал это отчетливо. Сама воспроизвела мои слова в мыслях и увидела ту же картину. Но быстро справилась и давай снова корчить из себя святую.
Взбесила своей тирадой, чушь какую-то несла, только уши завяли. Я привёл её для конкретной цели, а она мне херню несёт. Задолбался играть в её постановке, член болезненно ныл, штаны рвал. Церемониться вообще не привык, и так слишком много времени на неё трачу.
И поплыл как пацан, едва сорвал с неё лиф. Кровь прилила к паху, и мозг отключился, на автомате что-то отвечал, сейчас хрен вспомню, что. Не видел ничего, кроме своего желания оказаться наконец между длинных ножек. Оставалось каких-то пару минут, и я бы избавил себя от мучений. Эта мысль поднимает во мне новую волну дикой ярости, я сейчас должен был трахать хрустальную девочку, а не возиться с малолетними торчками.
Когда паркуюсь у входа в общагу, я готов рвать на куски всех, кто попадётся на моём пути. Выхожу из тачки и хлопаю дверью так, что стёкла дребезжат. Поднимаюсь по ступенькам и захожу в холл, где наматывает круги Лохматый. Не колеблясь и секунды, подхожу к нему и с размаху въёбываю по роже.
— Где он? — рычу, схватив за горло.
— Грозный, — хрипит парень. — Я бы не стал тебя тревожить, но ты велел сообщать о любых происшествиях…
— Где он, я спрашиваю, — рявкаю на него, встряхивая.
— У медички, — отвечает и вытирает кровь с подбородка, когда я отпускаю его.
— Не смей дёргаться с места, — бросаю через плечо, направляясь в медблок.
— Дава, — встаёт на моём пути Макс. — Давай без жести, он просто тупой малолетний пацан.
— Отойди! — цежу сквозь зубы.
— Они слабые, гонятся за крутостью, вспомни себя в пятнадцать, — не унимается друг.
— В пятнадцать я спал на улице и зарабатывал себе на жизнь, ты прекрасно это знаешь, — напоминаю ему о тех временах, испепеляя взглядом.
— Дав…
— Убивать не буду, — перебиваю и, оттолкнув, шагаю вперёд.
Распахиваю дверь медкабинета и захожу в помещение. Виновник испорченного вечера лежит на кушетке под капельницей и весь подбирается, когда видит меня.
— Вышла! — приказываю Наташе, и та со вздохом поднимается на ноги.
— Капельницу не трогать, — ровным тоном говорит и удаляется.
Привыкла ко мне и моим воспитательным «беседам». Знает, что перечить нельзя, это чревато последствиями. Право кидать мне ответки имеет Макс, только ему за это ничего не будет, и это знают все.
— Я виноват, — бормочет сипло пацан на кушетке и пытается отползти к стене.
— Не дёргайся! — обманчиво спокойно бросаю.
— Прости, пожалуйста, — голос дрожит, лицо бледное, глаза слезятся. — Я больше не буду, честное слово, — пищит, но его это не спасёт.
— Что я тебе сказал, когда сюда привёз? — спрашиваю, взяв стул и присев рядом с кушеткой. — Отвечай, — тороплю, когда он не спешит открывать рот.
— Прости…
— Отвечай, мать твою! — рявкаю на него.
— Здесь есть правила, за нарушение которых мне придётся отвечать, — тараторит и шумно сглатывает.
— Верно, — киваю. — Дальше, — велю и прожигаю его взглядом.
Вижу, что боится, ещё немного, и позорно заплачет, но сдерживается, мужик ведь.
— Ты мне даёшь крышу над головой, еду, одежду, образование, — проговаривает, переводя взгляд на потолок.