— Отпусти! — требую, но уже спокойнее.
— Успокоилась? — спрашивает, не торопясь ставить меня на ноги.
— Да! — слишком эмоционально выкрикиваю.
— По глазам вижу, — усмехается и наконец спускает меня на пол. — Будь аккуратней, мне не охота искать новую поломойку.
— Что? — прищурившись и всё ещё тяжело дыша, поднимаю взгляд на него.
— Что? — повторяет за мной, выгнув брови.
— Какой же ты… — замолкаю, но мысленно всё же договариваю. — Будь…те так добры, — специально перехожу на «вы», — не прикасаться больше к поломойке.
— Надо было дать тебе сломать что-нибудь, может, была бы добрее, — выплёвывает и обходит меня.
— Я упала со стула, а не со второго этажа, ты просто повод нашёл меня облапать, — кричу в спину, развернувшись.
— Облапать? — переспрашивает и, резко застыв, разворачивается и идёт на меня, как хищник на свой обед.
Пячусь назад и вжимаюсь поясницей в столешницу. Надо бы придержать свой язык за зубами, иначе Грозный плюнет на свои обещания, в которые я и так не верю.
— Думаешь, — медленно и тихо, словно я могу не понять. — Мне в кайф, — каждый шаг сопровождается словом, – трахать орущую девку, — он уже нависает надо мной, как скала над горной речкой. — Я сыт по горло твоими истериками, ты здесь, потому что я грёбанный добряк, решивший искупить свои грехи и помочь убогим, — нет ни одного слова в этой фразе, которое не делало бы мне больно.
Слёзы так и норовят выйти наружу и показать, как сильно он меня задел сказанным. Но я держусь, не собираюсь обнажать свои чувства. На что я вообще надеялась, Грозный есть Грозный, и то, что он спас меня вчера, врача позвал и накормил, ничего не значит. Одноразовая акция, не более. Бдительность мою усыпил, вот и вся его доброта. Уверена, он не делает чего-либо просто так, явно есть план, а вчера и утром он просто следовал ему.
— Знаешь, что, — собираю всю свою злость на него, – пожалуй, ты сам постираешь себе носки, — выплёвываю и делаю шаг, собираясь обойти, подняться наверх и собрать свои вещи.
— А нет, Хрустальная девочка, — схватив меня за локоть, он удерживает на месте. — Так просто, ты не уйдёшь, — говорит мне в лицо, хитро оскалившись. — Забыла? Я уже заплатил за твою работу.
На это я только рот открываю и закрываю обратно. Осознание приходит резко, внезапно, как свалившаяся на меня гранитная плита. Он специально! Всё подстроил! Заставил поверить, что он нормальный, а это была всего лишь перестраховка.
— Месяц, Хрустальная, — шипит, наклонившись к моему лицу. — Месяц тебе ещё стирать мои носки, — встав на ту самую плитку, он прыгает на ней, вдавливая меня в землю.
— Я лучше кредит у бандитов возьму, но от тебя уйду…
— Да что ты! Думаешь, тебе удастся? — он явно забавляется над моей безысходностью. — Я такой же бандит, и каждая собака в городе об этом знает. Так что займись своими обязанностями.
— Ты пожалеешь, — бросаю, и от досады даже ножкой топаю.
— Да-да, — отмахивается от меня и, пройдя мимо, усаживается за стол. — Кофе мне сделай, — говорит тоном барина, уткнувшись в телефон.
«Козёл! Урод! Чтоб ты подавился!» — мысленно злюсь, пока делаю чёртов кофе. Возникает мысль плюнуть в кружку, но не могу опуститься до такого. А вот соль вместо сахара добавить — запросто. Я ведь могу перепутать, первый день на «рабочем месте», все могут косячить.
— Прошу, господин, — ставлю чашку на стол. — Барин, пожелает что-то ещё? — не могу удержаться от колкости.
— Не паясничай, — бросает, продолжая таращиться в телефон, а я чуть не задыхаюсь от возмущения, когда понимаю, что это мой телефон.
— Что ты делаешь? — кричу и пытаюсь вырвать сотовый из его рук.
— Успокоилась и села! — рявкает, убрав руку подальше от меня.
— Это мой…
— Я завершаю заказ, — прерывает, и я захлопываю рот, присев на стул рядом с ним. — Так-то лучше, — довольно лыбится. — Это всё? — вопросительно смотрит на меня.
Киваю, жалея, что не стала бросать в корзину всё, что под руку попалось. Хоть какая-то месть за его обидные слова. Но ничего, у меня ещё будет шанс отомстить. Ему так надоест, что сам вышвырнет из своего дома, а деньги я как-нибудь верну.
— М-м-м, отличный кофе, — вырывает из мыслей его мычание. — Первый раз такой пробую, какая-то особая технология? — склонив голову к плечу, он наблюдает за тем, как краснеют мои щёки.
Мне одновременно приятно и стыдно. Перестарались мои родители с воспитанием, надо было им пропустить пару уроков, чтобы я не выросла такой совестливой. Я ведь ещё тогда, при первой встрече, извинилась, перед тем как его ударить.
— Ага, турецкая, — бормочу, прилагая большие усилия, чтобы не отводить взгляд.