Я тогда не понимал, не знал, что она уже на пути к другому миру. Был бы взрослее, умнее, попытался бы что-нибудь сделать. Сейчас у меня денег куры не клюют, я бы смог положить её в любую клинику за границей, найти лучших врачей, достать любое лекарство, но уже очень поздно.
— Ты чего? — интересуется нежный голос, а следом на моё плечо ложится маленькая рука с тонкими пальцами. — Что-то случилось? — обеспокоенный взгляд Хрустальной не может не радовать, ведь это значит, что я ей не безразличен.
Но я чётко знаю, что даже если бы был, не отпустил бы. Эгоистично, но она так плотно засела в груди, заткнула собой ту дыру, образовавшуюся после смерти матери, что уже не представляю, каково это, вернуться в дом, где её нет.
— Прости меня, — на автомате вырывается из меня, и, отвернувшись от окна, обнимаю девушку за талию, прижав к себе.
— Не надо столько извиняться, это мои проблемы…
— Нет больше твоих, все твои проблемы — это мои проблемы, поняла? — с нажимом в голосе перебиваю её, заглядывая в глаза.
— Давид… — вздыхает, а я дурею от того, как она моё имя произносит.
— Я не отпущу тебя, Хрустальная, — меня несёт, но и похрен, когда-то надо будет это сказать. — Я… — и хуй там, торможу, словно язык онемел.
Беру её руку в свою и прижимаю ладонь к груди, туда, где сердце бьётся о рёбра, будто намеревается пробить себе путь на волю.
— Ты вот здесь, Хрустальная, — проговариваю и сам от себя охереваю.
— Если это твои шуточки, то не смешно, — дрожащим голосом произносит, а на глазах появляется прозрачная пелена.
— Никаких шуток, девочка, — наклоняюсь к ней, чувствуя её судорожное дыхание. — Ты как вызов. Мой личный вызов, я его принял и проиграл бой. Оно твоё, — на последних словах прижимаю сильнее её раскрытую ладонь к сердцу.
Хрупкая как хрусталь девочка смотрит на меня, не моргая, несколько мгновений, кажущихся вечностью, после чего приподнимается на носочки и впивается в мои губы. Сама! Она сама меня целует, не вырывается, не сопротивляется. Накрываю её голову руками, зарываясь пальцами в шелковистые волосы, и тут же оказываюсь в кольце её рук.
Это всё! Больше никаких сомнений. Она моя девочка, а я буду её преданным псом, пока не сдохну в кресле качалке с седыми волосами и сморщенным лицом.
23.2
Давид
Едва чую, что Хрустальная хочет отстраниться и разорвать поцелуй, отрываюсь от неё. Жуть, как не охота останавливаться, но ещё больше не хочется видеть, как она бьётся в истерике, словно рыба на суше. Я пересрался утром, не понял, что сделал не так, вроде не напирал, да и она отвечала, выгибалась, подавалась навстречу. Говорил с ней, успокаивал, спрашивал, но она будто не слышала ничего. Ушла куда-то в себя и так яростно боролась то ли со мной, то ли с прошлым, что у меня… заболело в груди.
Единственное, что пришло в голову, — холодная вода. Залез с ней в душ без сомнений, было похрен на всё, в тот момент я понял, что, если она сиганёт из окна, я прыгну следом, что мне те ледяные струи воды. А когда она пришла в себя, уже знал, что это дело надо закрыть, но не с моей девочкой.
— Мы опаздываем, — шепчет с придыханием.
— Начальство не опаздывает, — отвечаю совершенно точно без желания куда-либо ехать.
— Мы и так отнимаем у детей половину выходного, нельзя опаздывать, — каким-то строгим тоном проговаривает, и в моей голове что-то щёлкает, включая тумблер.
— Как скажешь, — соглашаюсь без колебаний. — Поехали, сначала нужно тебя накормить, — добавляю, сжав её тонкие пальцы в своей ладони.
— Если мы ещё и позавтракаем, то точно доберёмся к обеду, — возмущается девочка. — Возьмём кофе и по дороге выпьем.
— Хорошо, — опять согласие, и хрен я вспомню, когда позволял хоть кому управлять мной.
Только ей можно всё.
Одним кофе я, конечно, не обошёлся и купил в кофейне у дома ещё какие-то пирожные. Положив коробку на колени Хрустальной, велел съесть всё до приезда.
— Попробуй, — перед моим носом оказывается кусок ароматной выпечки с сахарной пудрой.
— Нет, — отрезаю, подавшись назад, не отвлекаясь от дороги.
— Давид! — тон её голоска и то, как моё имя звучит на её губах, заставляют улыбаться как идиота. — Попробуй! — с нажимом в голосе повторяет, и я, точно дрессированный пёс, обхватываю зубами мягкую булку. — Вкусно?
— С твоих рук всё вкусно, — отвечаю, не задумываясь.
— Тогда съешь ещё, — буквально силой пихает.
Ничего не остаётся, как подчиниться, и по итогу умял целое пирожное.