Ремизова боялись все, боялись и уважали. Говорили, что он был большим чиновником в Московской военной прокуратуре. Высокий, широкий в плечах, с массивной фигурой, он вызывал какой-то животный страх в людях. Рубленые черты лица, массивная челюсть, черные глаза, широкий лоб, его внешность не отличается изяществом, она мужественная, жесткая, от такого человека не ждешь сочувствия и доброты. С ужасом думаю, что они вдвоем со следователем начнут меня «прессовать», мне мало не покажется, небо станет с овчинку, сломаюсь. Съеживаюсь на стуле, мне страшно, очень страшно.
Ремизов проходит молча, здоровается за руку со следователем. Тот понимает, кто перед ним и уступает ему свое место. Он достает сигарету, кивает Ремизову и уходит покурить.
Мы остаемся один на один. Глаза в глаза. Его черные смотрят в мои голубые, в его глазах вся глубина ночи, темная вселенная. В моих глазах только тоска.
- Ну, Роксолана, рассказывай, - он давит своей аурой. А я дергаюсь, когда слышу в его устах свое дурацкое имя.
Вот дернул же черт мою мать назвать меня Роксоланой. Теперь я живу и мучаюсь с этим имением. Поэтому чаще представляюсь: Рокси. Терпеть не могу свое имя.
- Мне нечего рассказывать. Я его не убивала, - смотрю из-под густой челки на Ремизова, меня трусит. Пальцы трясутся так, что можно заподозрить у меня болезнь Паркинсона.
- Из-за чего ты ссорилась с ним перед убийством?- он говорит, словно рубит воздух, фразы короткие, резкие, по существу.
- Мы с ним не ссорились. Он убеждал меня бросить мужа, назвал моего мужа тварью, сказал, что он мне изменяет, - стою я на своем.
- А вот у следствия другие сведения, - он бросает фразу и смотрит мне в глаза. Его взгляд буравит душу, выворачивает меня изнутри, такому не соврешь.
- В нашем гадюшнике могут только оболгать. Я с ним не ссорилась, он просто говорил на повышенных тонах, слишком громко. Кто-то из обслуги мог это принять за ссору, - стараюсь говорить убедительно, но голос дрожит, выдавая мой страх.
При слове «гадюшник» по лицу Ремизова пробегает улыбка. Его улыбка, как солнце в ноябре: краешек выглядывает из-за тучек, порадовал лучиком, и тот час же спрятался.
- Откуда убийца мог взять молоток? – он вдруг задает мне не обычный вопрос. Такой вопрос мне следователь не задавал.
- Не знаю, я никогда в подсобные помещения не заходила. Откуда мне знать, где хранятся инструменты? Может, в коморке под лестницей, может в саду.
- Нет, инструменты хранились не в доме. Правильно, откуда тебе знать, ты же не ремонтируешь ничего в доме. Ты молоток в руках держала? – Ремизов постукивает пальцами по столу, ещё больше нервируя меня.
- Н-не-нет…
Я даже пугаюсь немного. Вроде как Ремизов сейчас выступает на стороне моей защиты. И вместе с тем его тон обвиняющий.
- У тебя есть адвокат? – вопрос не в лоб, а в глаз.
- Нет, у меня денег нет, мне сказали, что на суде дадут государственного, - бубню я. – У меня своих сбережений очень мало, а от мужа принять адвоката я отказалась.
- Понятно, проиграешь ты дело, - Ремизов задумчиво кусает губы.
Он встает и уходит. Только слышно, как за дверями он о чем-то говорит со следователем, тот упирается, отнекивается, но через несколько минут соглашается. Ремизов появляется на пороге и говорит мне: Пойдем.
Я пугаюсь до чертиков, но встаю и семеню за ним. А он выходит из комнаты, не останавливаясь, идет по коридору. На КПП о чем-то долго говорит с охраной.
- Сейчас мы поедем на следственный эксперимент, - говорит мне Ремизов, и мне становится до жути страшно, даже не могу объяснить себе почему. Меня везут на обычной машине, один конвоир, без наручников, но не туда, где было совершено преступление.
На переднем сидении сидит следователь, рядом со мной мальчишка, сопровождающий. Едем молча, я только головой верчу по сторонам. С момента, когда меня посадили, прошло больше месяца. На Ваньку напали в феврале. Сейчас конец марта. Скоро наступит апрель. Весна вступила в свои права. Уже тепло, воробьи чирикают, купаются в лужах. Просохли тротуары, а ярко светит солнце. Ещё кое-где лежит снег, но большие кучи раскидывают лопатами дворники. Остатки снега искрятся под лучами солнца и тают.
Привозят меня к бюро судмедэкспертизы.
Только открывается дверь, как в нос ударяет запах химикатов. Шумно работает вытяжка, в коридорах гуляет сквозняк, и аура у этого места тяжелая.
Я стою в коридоре одна. Следователь ушёл куда-то с Ремизовым, и пока их нет, я подпираю стенку. Рядом топчется мальчик конвоир.
Но вот дверь передо мной открывается, и мужчина в белом халате и переднике кивает мне: Проходите.
Молча повинуюсь. Делаю шаг, и мои коленки начинают непроизвольно трястись. Я меня проводят в комнату с металлическими шкафами, здесь шумно, работает вентиляция. Посередине стоят металлические толи столы, толи каталки. Возле одного из шкафов Ремизов разговаривает со следователем. Мужчина в фартуке дергает за ручку шкафа и выкатывает поддон. Это как в печи, когда достаешь противень, вот только это не противень. Это поддон с трупом. А шкаф – это холодильник.