- Стоп! – командует Ремизов. – Рокси, почему ты переложила молоток в другую руку. Ты левша?
- Я не левша, у меня послеродовая травма, правая рука не поднимается вверх, и ничего тяжелого я в ней держать не могу, - отвечаю ему и вижу, как они переглядываются со следователем.
И все ж меня просят нанести удары. И я, зажмурившись, машу молотком. Только из пяти раз попадаю один и то вскользь.
- Спасибо, - говорит следователь свидетелям. Они фиксируют и оформляют протокол, подписывают его внизу и гуськом уходят. А я остаюсь один на один с Ремизовым. С ним дышать в одной комнате тяжело, но приходится отвечать ему на вопросы.
- Пуховик, что на убийце точно твой?
- У меня два похожих пуховика, один голубой и один серый. Я надела голубой, когда выбежала из дома, а серый остался на вешалке.
- Да, камеры слежения выдают картинку в черно-белом варианте, там не поймешь, какой пуховик цветом.
- Вы мне верите, Всеволод, это не я его не убивала?
- Я верю только фактам. А факты говорят, что ты вряд ли смогла его убить, пичуга, - он смешно обозвал меня маленькой птичкой. – Но решаю не я, а суд. Завтра к тебе придет адвокат.
- У меня нет денег на оплату адвоката, - я опускаю голову, мне очень больно, а еще стыдно. Семь лет замужем за богатым человеком, а в кармане дырка. Выйду отсюда, а у меня даже на проезд денег нет.
- Я оплатил тебе адвоката.
- Зачем вы это для меня делаете? – я удивленно смотрю ему в глаза.
- Я это делаю не для тебя, а для Ваньки. Не хочу, чтобы посадили первого попавшегося человека. Хочу, чтобы нашли настоящего убийцу. Мести хочу. Убийца должен сидеть в тюрьме.
- А если бы я была его убийцей? – испуганно спрашиваю Ремизова.
- Я бы тебя посадил, сгноил бы в тюрьме за Ваньку, и твой щенячий взгляд меня бы не тронул.
В этом весь Ремизов – суровый, жесткий, а временами жестокий мужчина.
Глава 6 Суд
Ремизов мне объяснил, что раз мне было предъявлено обвинение в убийстве, то просто так меня никто не отпустит, будет суд. И только судья может принять решение о моей виновности или невиновности.
И хоть мне очень страшно, зато появилась надежда. Слабая надежда, что меня освободят, что я вновь когда-нибудь смогу увидеть своих детей, обнять и поцеловать.
Суд назначили через три дня. Все эти дни я металась по камере, как загнанный зверь из угла в угол. Минуты складывались в часы, часы в дни, но время тянулось слишком медленно. Перед судом меня разместили в одиночной камере, рядом никого, мне очень одиноко. Я была бы сейчас рада даже бывалой зэчке, если бы могла выговориться.
Каждый день ко мне приходил адвокат, и мы обсуждали с ним некоторые стороны моего дела. И это пока единственное развлечение.
Настал день суда. С утра мне дали время быстро умыться и перекусить. Затем пришли конвоиры и повели в машину. Доехали быстро, практически с комфортом. Я сидела молча, сосредоточившись, прогоняя в голове свои показания.
Возле зала заседания меня встретил только мой адвокат. Мы быстро перебрасываемся с ним парой слов, и меня заводят в зал. Людей почти нет. Семья Переверзиных посодействовала, чтобы процесс не оглашали. Поэтому нет толпы любопытных, газетчиков и репортеров. На последнем ряду в одиночестве сидел Ремизов. Он свеж и бодр в гражданском костюме, сосредоточено окидывает зал внимательным взглядом.
Переверзины сидели во первых рядах. Люсинда с Сергеем Ивановичем с скорбными лицами, она в траурном черном платке, он в темном костюме, чинно, ведь у них траур. Она изредка промокала платочком сухие глаза и держала скорбную мину, бросая в мою сторону злые взгляды. Сергей Иванович старался на меня не смотреть.
Был в зале и отец Ивана. Мужчина потерял единственного сына, он сидел ссутулившись, в руках мял шапку и бросал тоскливые взгляды в мою сторону.
Люсинда попыталась выкрикнуть в мою сторону: Убийца!
Но её быстро заткнули.
Мне было смешно смотреть на этот цирк. Ведь Люсинда в свое время бросила своего сына Ивана и ускакала в светлые и обеспеченные дали, когда сумела соблазнить Сергея Ивановича. Сына растил отец. А она, его мать, не приходила к сыну почти десять лет. Иван вырос и простил мать. Он попытался наладить с ней отношения, но она только фыркала, отталкивая от себя сына. Если бы Иван с Никитой не решили бы создать совместное предприятие, то Люсинда бы его никогда на порог не пустила. И вот теперь она сидит в зале суда и изображает скорбящую мать, заламывает руки и вытирает слезы.