Дверь тихо скрипнула. Вошла горничная — с опущенными глазами, будто боялась даже дышать.
— Дмитрий… ваш отец ждёт вас в кабинете.
— Твою мать… — прошипел я сквозь зубы.
— Мне позвать вашу преподавательницу по этике? — её голос дрожал, будто она заранее знала, что и это разозлит его.
— Не нужно, — бросил я, вставая. — Я сам.
— Вас ожидают.
Мои руки снова начали дрожать. Никто в мире не имел надо мной такой власти, как он. Только перед ним я терял контроль, только рядом с ним я снова становился тем мальчишкой, которого ломали, били, учили подчиняться.
Сколько ещё?
Я открыл тяжёлую дверь кабинета.
Тьма.
Кабинет отца всегда казался могилой, выложенной в роскоши. Тёмный дубовый пол, стены, обитые глубоким бордовым бархатом, массивный стол из чёрного дерева. На полках — ряды книг, но каждая из них скорее реквизит, чем сокровище. В воздухе — запах сигар, кожи и крови, застывшей в памяти.
На стене — коллекция холодного оружия, а в углу — старинный глобус, в котором отец прятал бутылку виски. Всё было пропитано его властью, его тенью.
Он сидел в кресле, повернувшись ко мне вполоборота, с бокалом в руке. Его глаза — холодные, бездонные, такие же тёмные, как вороние крыло.
— Дмитрий. — Его голос был одновременно тихим и убийственным. — Ты забыл, кто ты?
— Я помню, — хрипло ответил я.
— Сомневаюсь. — Он медленно поднялся и подошёл ближе. — Ты забыл, что твоя жизнь — моя. Что твоя кровь — моя. Ты должен служить, а не жаловаться. Твой долг — быть рядом со мной, когда я приказываю.
— Я… я просто… — я сглотнул, сердце колотилось так, что казалось, его слышно в тишине. — Иногда мне нужно, чтобы ты был рядом. Просто рядом.
Он рассмеялся. Низко, зло.
— Рядом? — Его ладонь резко ударила меня по лицу, звонкий звук отразился эхом от стен. — Ты что, ребёнок? Мне некогда быть «рядом». Ты — не сын. Ты — инструмент.
Я пошатнулся, но не упал. Губы наполнились привкусом крови.
— Отец… — прошептал я, пытаясь удержаться. — Мне нужен ты, а не твои приказы.
— Дерьмо, — он схватил меня за воротник, вдавливая пальцы в кожу. — Сентиментальность убивает. Запомни: предательство — худший грех. Твой дед заплатил за него, твоя мать ушла из-за него. И если ты не научишься быть жёстким — сдохнешь.
Я закрыл глаза, чувствуя, как его дыхание обжигает лицо.
Я хотел закричать, хотел ударить в ответ, но смог лишь прохрипеть:
— Тогда почему ты сам предал меня?
На мгновение его пальцы сжались сильнее, потом он толкнул меня на стол, как вещь. Бокал упал и разбился, расплескав янтарный след виски по ковру.
Он отвернулся, бросив через плечо:
— Завтра у тебя задание. В университете. Узнаешь, что такое предательство по-настоящему.
Отец сидел в массивном кресле у стола из красного дерева, пальцы медленно постукивали по бокалу с коньяком. От сигарного дыма воздух был густой, тяжелый, будто сам кабинет душил. На стенах — картины с охотой, чучела, оружие, а в углу — клетка с чёрным вороном, каркающим так, словно предчувствовал трагедию.
— Сын, — голос его звучал бархатно-ядовито. — Ты всё ещё думаешь, что можешь жить по своим правилам? Что можешь уйти от моей тени?
— Я не твоя тень, — Дмитрий сжал кулаки, чувствуя, как снова предательски дрожат руки. — Я человек. У меня есть право выбирать.
Щёлк. Раздался звук пощёчины. Горячая боль вспыхнула на щеке. Отец ударил быстро, почти лениво, словно это было обыденной рутиной.
— Выбирать? — он ухмыльнулся, нависая над сыном. — Право выбирать было у твоей матери. И что? Она выбрала — и сдохла. А всё из-за тебя. Ты был слабым мальчишкой, а теперь ты слабый мужчина.
Сердце Дмитрия болезненно сжалось. Он задыхался от ненависти и боли.
— Не смей трогать её имя, — голос его сорвался, но звучал глухо, как рычание зверя.
Отец сжал его волосы в кулаке и рывком наклонил голову сына к столу, лбом почти вдавив в лакированную поверхность.
— А что ты сделаешь, а? Поднимешь руку на меня? Ты не сможешь, ты же знаешь! Ты всё ещё тот мальчишка, который прятался за её юбкой, когда я учил тебя, что миром правит жестокость.
— Я просто хотел, чтобы ты… был рядом, — Дмитрий тяжело выдохнул, стиснув зубы. — Хотел, чтобы ты хоть раз в жизни сказал, что гордишься мной.
Отец резко ударил его лицом о стол. Звук удара разорвал тишину, из носа потекла кровь.
— Гордиться? — глаза отца блеснули холодом. — Я горжусь только властью и страхом, который сею. А ты… ты лишь мой инструмент. И будешь служить мне, пока дышишь.
Сын с трудом поднялся, чувствуя металлический привкус крови во рту. В его взгляде было нечто новое — боль переплеталась с ненавистью и зарождением мрачной решимости.