Дела с Михеевой и Юрченко были улажены. Алиса несколько раз встречалась с этими женщинами. Все было обговорено и просчитано даже не на шаг, а на десять вперед. По идее, все должно получиться. Баринов и не предполагал: настолько сильно он разозлил всех своих женщин, что они собрались в целую коалицию против него. Сам виноват. Алисе не было его жалко. Уже поздно было давать задний ход. Надо было держаться до конца. Только вот сама Алиса в самый последний момент сломалась.
Открытие была запланировано на завтрашний день. Тогда же приезжал Баринов. Все было готово. Персонал, обслуживание, концертная программа ― все было выдрессировано с немецкой педантичностью!
Алиса находилась в постоянном стрессе. Она столько труда вложила в этот чертов клуб, столько приложила усилий, настолько упахалась с этими тренировками в спортзале, репетициями, уроками вокала и бесконечной организацией работы клуба, что по-честному, ей стало плевать на Баринова. Положа руку на сердце, ей стало глубоко по барабану, как ко всему происходящему отнесется ее муж. У Алисы началась паника.
С самого раннего детства состояние паники протекало у Алисы в шкафу с пачкой печенья. Благо, в собственном кабинете у нее был шкаф, где она и закрылась вместе с шоколадной выпечкой. Там ее нашли Юля и Лёля. Открыв дверцу шкафа, Юля нахмурилась, заметив, что именно ест Алиса.
– Че здесь сидим? Кого ждем? ― спросила ее строгий тренер, отбирая пачку Алисиного антидепрессанта. Алиса запротестовала, но Юля резко швырнула пачку в ведро мусора. Ее поступок доконал Алису:
– Девочки, я не могу… Простите меня, но я не могу… ― зарыдала Алиса. ― Я думала, я смогу, но я не могу.
Юля с Лёлей переглянулись, в один голос возмутились:
– Что это ты не можешь?
– Ты чего раскисла, мать?
– А я, бабоньки, ничего не могу. Петь не могу, у меня горло болит. Я не выступала десять лет, и я не танцовщица, а тут надо… а я не могу… и вообще… я жирная… корова-а-а… ― Алиса начала выть.
– Тьфу ты, Господи! Я уж думала, что-то серьезное! Юля, где у вас тут коньяк? Че стала? Не видишь, истерика у нее, лечить ее надо! ― раскомандовалась Лёля.
– Ей пить нельзя, у нее выступление завтра! ― попыталась протестовать Юля.
– А мы ей сорок грамм всего лишь, в качестве лекарства! ― не сдавалась Лёля. В дверь офиса тихо постучались, Максим выглянул из-за двери:
– Алиса Дмитриевна, тут согласовать надо…
– Пошел вон! ― рявкнули на него одновременно подруги. Максим стушевался и исчез от греха подальше. Девочки насильно влили в брыкающуюся и рыдающую Алису дозу алкоголя.
– Вы не понимаете! Я не могу! Я петь не могу. Лёля, ты помнишь, помнишь, какой у меня был голос? ― сокрушалась Алиса.
– Да помню, у тебя и сейчас такой, ― возразила Лёля.
– Нет, не такой. Тогда был сильным, а сейчас пшик, нет его, одно подобие. Жалкая карикатура!
– Не дури, Алиса! Нормальный у тебя голос, ― не соглашалась Лёля.
– Вот именно, что нормальный. Обычный, тогда был особенный, а сейчас обычный. Права была Раиса Ивановна, время упущено, я все просрала! ― причитала Алиса. ― Ну, какая из меня артистка теперь? Танцевать толком не могу! И я жирная!
– Вот сейчас не надо задевать мою профессиональную гордость! Это ты полгода назад была жирной, не обижайся, Лёля! Пришла ко мне упитанным колобком, а сейчас конфетка просто! Ты глянь на себя в зеркало! Ладненькая, стройненькая, подтянутая! Ты ― одна из моих лучших клиенток! Шутка ли ― десять лишних килограмм за несколько месяцев скинула, да и в последнее время еще парочку. Такими темпами, скоро я тебя должна буду откармливать! ― возмутилась Юля.
– Я старая! Мне тридцать лет! Что я о себе возомнила! Вон там девчонки двадцатилетние на шесте танцуют, а я куда выпендриваюсь? Куда я полезла? Что о себе возомнила? Идиотка! ― не слушая подруг, ругала себя Алиса.
– Алиса, ты прекрасно двигаешься, ты прекрасно поешь! Успокойся и соберись! Вспомни лицо Баринова и соберись наконец! ― Юля попыталась применить свой излюбленный прием, чтобы привести Алису в рабочее состояние.