Профессор поднялся по лестнице, не дрогнув. На втором этаже он ненадолго остановился, позволив свету фонаря скользнуть по темным дверям.
– Мой кабинет, – кивнул он в сторону приоткрытой двери из темного дерева. – А это моя комната. Следующая – твоя на сегодня, гостевая.
Он занес ее в комнату, оказавшуюся просторной и почти пустой. Широкая деревянная кровать с бельем нейтрального цвета, комод, кресло у окна, за которым бушевала стихия. Он опустил ее на край кровати с неожиданной аккуратностью.
– Туалет и ванная – там, – он указал на другую дверь. – Все необходимое в шкафчиках. Если что – я рядом. Он сделал шаг к выходу.
– Алекс, – тихо окликнула его Алиса, тоже переходя с ним на “ты”.
Он обернулся.
– Можешь… не уходить? Пока я не усну? – ее голос звучал слабо, почти по-детски умоляюще. Она ненавидела себя за эту слабость, но мысль остаться одной в темной комнате в этом огромном доме, с грозой за окном и свежим ужасом сталкера в памяти, была невыносима.
Он замер в двух шагах от кровати, его лицо, в отблесках фонаря, выражало легкую растерянность. Он явно не знал, что с этим делать. Но через секунду все же кивнул.
– Хорошо.
Вернулся, сел на край кровати, сохраняя дистанцию. Алиса забралась под прохладное одеяло, подтянув колени к груди. Гром грянул снова, ближе. Она вздрогнула и съежилась.
– Почему ты боишься именно грома? – спросил он после паузы, спокойным, заинтересованным голосом. – Это просто звуковая волна, вызванная резким расширением воздуха, а темнота – лишь отсутствие фотонов.
Этот сугубо научный подход в такой момент был почти смешон, но Алисе он почему-то показался неуместным.
– Когда мне было шесть, меня похитили, – выдохнула она, глядя в темноту перед собой. – Из парка. Мужчина… он пообещал показать щенков. Я была глупой и доверчивой. Он запер меня в подвале какого-то заброшенного дома. Там было темно. Полностью, абсолютно темно. И как раз началась ужасная гроза. Я слышала, как гром бьет где-то прямо над головой, как стучит дождь по земле… Мне казалось, что дом рушится и меня завалит обломками. Я кричала, плакала, но меня не было слышно. Провела там почти сутки. Папа… он тогда еще работал в угрозыске. Он нашел меня. Вынес на руках. Но потом… потом долгие годы мне снились кошмары по ночам. Все тот же подвал, тот же гром.
Она замолчала. Алекс слушал внимательно, не перебивая, вглядываясь в ее лицо.
– А как тебя успокаивала мать? Когда ты просыпалась от кошмаров? – спросил он, вопрос показался неожиданным, уводящим в сторону от сути.
Алиса удивленно посмотрела на него.
– Она… гладила меня по голове. Рассказывала сказки. Просто разговаривала со мной, пока я не засыпала.
Он кивнул, как будто делая мысленную пометку. Затем, с какой-то внутренней решимостью, подвинулся чуть ближе и устроился поудобнее, опершись спиной о спинку кровати.
– Расскажи о сообщениях, – мягко, но настойчиво попросил он. – Кто их пишет?
– Я не знаю, – прошептала Алиса. – Я никогда его не видела. Только его… «знаки внимания».
– Из-за этого ты уволилась и уехала, на самом деле?
Она кивнула в темноте и рассказала. О подарках. О ношеном шарфе, туфлях, кукле без глаза. О чувстве слежки. Алекс слушал, его лицо становилось все более мрачным.
– Я рассказала другу, полицейскому, – добавила она. – Когда вернулась домой.
– И что он думает по этому поводу? – голос Алекса был ровным.
– Что это серьезно. Что нужно быть осторожной. Что он будет разбираться.
Алекс сделал паузу, его пальцы постукивали по колену.
– Твой друг… либо идиот, либо просто не хочет тебя пугать сверх меры. Но я думаю, ты должна знать правду.
– Какую правду? – Алиса почувствовала, как холод ползет по спине, сжимает сердце стальным обручем.
– Эти «подарки»… Скорее всего, не просто знаки внимания. Это трофеи. Вещи, принадлежавшие другим женщинам. А человек, который их тебе присылает… с очень высокой долей вероятности, маньяк. Серийник. И те девушки, чьи это были вещи, скорее всего, мертвы. – Он сказал это без прикрас, холодно и четко. – Пропало ли у тебя что-нибудь? Что-то личное?
Алиса, с трудом глотая комок в горле, рассказала про пропавшую заколку. Про приоткрытую дверь. Теперь, озвученная таким беспристрастным тоном, ее собственная история обрела новый, леденящий душу смысл. Ей стало физически плохо от осознания, на каком краю она находилась.
Профессор увидел, как побелело ее лицо, как задрожали губы. На его собственном лице мелькнуло что-то похожее на досаду.