— Вот гандон! — в сердцах выпаливает Ника.
А у меня сердце из груди наружу рвётся. Барабанит о рёбра с бешеной силой. Насыщая каждый мой атом, каждую клетку болью.
«Даю тебе неделю, чтобы остыть и прийти в себя».
Вспоминаю его сообщение, и внутри всё вспыхивает. Сволочь! Не прощу! Никогда в жизни не прощу!
— Будет тебе месть, Загорский, — шепчу. — В самом лучшем виде.
***
Влетаю в подъезд реактивной ракетой. Бубнёж соседки, Зинаиды Марковны, доносится словно через слой ваты — я даже не пытаюсь разобрать, что ей от меня нужно.
Заранее отыскав в сумке связку ключей, на автомате открываю дверь квартиры. Не снимая кроссовок, направляюсь на кухню.
С силой выдвигаю ящик кухонного гарнитура, буквально переворачивая его содержимое. Ложки, вилки, какой-то хлам — всё летит в разные стороны. Мне нужны ножницы.
Наконец отыскав их, с облегчением выдыхаю.
Подпитанная гневом, лечу в гардеробную и срываю с верхней полки коробку, перевязанную издевательски-красным бантом. В ней — моё свадебное платье, которое мне уже не пригодится.
Хотел, чтобы я остыла, дорогой? Сейчас остыну. Вот прямо сейчас возьму и приведу свои нервы в порядок.
Безжалостно вгрызаюсь острыми ножницами в нежное кружево стоимостью в несколько миллионов. Слышу, как с сухим, надрывным треском рвутся нити. Я обязана получить от этого удовольствие. И я его получаю.
Моё кощунство над платьем становится лучшей терапией — с каждым надрезом, с каждым изуродованным лоскутом мне становится легче дышать. Это точка невозврата. И наслаждаюсь я этим варварством до тех пор, пока острое лезвие не соскальзывает и не врезается мне в палец. Шиплю от боли. Физическая боль на мгновение заглушает ту, что разрывает меня изнутри.
Рану на пальце заливаю перекисью. Жаль, что нельзя так же поступить с сердцем. Бросив истерзанные остатки платья обратно в коробку, облегченно выдыхаю.
Жалко ли мне? Нисколько.
Мне жалко только себя — наивную дуру.
Туда же, в коробку, летит потрёпанный букет завядших красных роз. Ни в чём не повинные цветы так и остались брошенными на комоде в прихожей — я даже не удосужилась поставить их в вазу.
Нужно ещё вернуть кольцо! — напоминаю себе.
Пусть подавится своими бриллиантами. Сгибаюсь в три погибели и, ползая на коленях по ковру, шарю под диваном рукой. Кажется, оно закатилось именно сюда, когда я в ярости сорвала его с пальца и швырнула в темноту.
Через пару минут найденный в пыли «символ вечной любви» отправляется в заждавшуюся его коробку, прямо на обрывки кружева.
«Ненавижу тебя и красные розы!» — вывожу красным маркером на белом листе.
Заклеив многострадальную коробку, возвращаю на место огромный красный бант.
Вот так.
Красота.
Вызываю срочную курьерскую доставку и отправляю «подарок» прямо в офис Загорскому. Когда курьер забирает посылку, чувствую, как с плеч сваливается огромный, давящий груз.
Первый пошел.
Осталось преподнести ещё несколько сюрпризов.
***
— Алина, добрый вечер. Ясмина Бехметова беспокоит. — Голос дрожит то ли от обиды, то ли от осознания невозвратности своего поступка.
— Здравствуй, дорогая! Неужели созрела дать интервью о предстоящей свадьбе? Ты даже не представляешь, как эта тема сейчас мусолится. «Ренат Загорский решил попрощаться с холостой жизнью!» — смеётся Алина, цитируя заголовки желтой прессы. — Только ленивый об этом не писал. А я всё жду эксклюзив из первых уст... по старой дружбе.
— Всё куда интереснее, чем ты думаешь, — перебиваю её. — Свадьбы не будет. И у тебя есть шанс написать об этом первой. — Предлагаю знакомой журналистке.
Я только что отрезала себе все пути назад.
Глава 11
Ясмина
Окончательно проснувшись, даю время глазам привыкнуть к темноте. Сквозь огромное окно в комнату врываются огни города, расчерчивая пол ломаными тенями.
Предвкушение и адреналин, подогреваемые выпитым алкоголем, не дают провалиться в сон — они поднимают меня с кровати, толкая в спину.
Тихо, на цыпочках, пробираюсь к двери.
Я чувствую его.
Он совсем рядом.
Приоткрываю дверь и интуитивно бреду по незнакомой квартире, пока взгляд не цепляется за мужской силуэт, застывший около окна.
Боже мой, какой же он красивый.
Его беспощадная энергетика заполняет всё пространство, превращая остатки моего здравомыслия в кисель. Я ничего не соображаю. Это всё алкоголь. Трезвой я бы никогда не решилась на этот шаг.
Делаю первые несмелые шаги к нему.