С тех пор, как Артём объявил, что мы «встречаемся», наша жизнь стала публичной. Сначала однокурсники смотрели на нас с недоверием и удивлением. Я видела, как они перешептываются за моей спиной, как бросают на меня любопытные взгляды. «Серая мышь Руднева и сам Орлов? Да не может быть!» — читалось в их глазах. Но потом они привыкли. Привыкли видеть нас вместе, привыкли к его снисходительным взглядам и моей вечной покорности. Наверное, они решили, что я просто удачно подцепила самого богатого парня на факультете. И пусть. Я не собиралась их разубеждать. Чем меньше людей знает правду, тем лучше.
Работа, моя любимая работа, которой я так дорожила, осталась в прошлом. Артём не разрешил мне работать. Сказал, что это «лишняя трата времени», и что «его девушка не должна себя утруждать». Я не спорила. Спор был бессмыслен. Он всё равно добьётся своего.
Моё расписание теперь состояло из трёх пунктов: университет, больница, его квартира. Я разрывалась между этими тремя мирами. В университете я была прилежной студенткой, в больнице — дочерью, которая заботится о своей маме, а в его квартире —… его собственностью.
С мамой было непросто. Она прошла первую операцию, и сейчас ей предстоял долгий период реабилитации. Я проводила с ней столько времени, сколько могла, стараясь не выдавать своего состояния. Она всё ещё думала, что деньги на операцию я взяла в долг у дальних родственников. Я не могла сказать ей правду, не могла допустить, чтобы она узнала, в какую сделку я вступила, чтобы спасти её. Это бы её убило.
Я жила в постоянном страхе. Страхе, что он потребует чего-то большего. Страхе, что я не смогу сохранить лицо перед мамой. Страхе, что ему надоест эта игра, и он бросит меня, оставив без денег и надежды. Но он не бросал. Наоборот, он всё больше и больше проводил со мной времени. В неделю 3-4 раза я оставалась у него с ночёвкой. Мы вместе ездили в университет, вместе — в больницу. После больницы — к нему. Только когда у Артёма появлялись свои дела, я могла вздохнуть полной грудью. Только тогда я чувствовала себя по-настоящему свободной, пусть и на пару часов. В эти короткие моменты я ехала в свою квартиру, принимала горячий душ, садилась на пол и плакала, пока слёзы не заканчивались. Я надеялась, что скоро ему надоест. Что он устанет от меня, от моей покорности, от моей вечной грусти. Я надеялась, что он устанет. Что наша история закончится, так и не успев по-настоящему начаться. Но этого не происходило. Он не забывал. И каждый раз, когда я думала, что достигла дна, он находил способ опустить меня ещё ниже, доказывая, что мне ещё есть куда падать.
Интимная часть наших «отношений» была, пожалуй, самым трудным испытанием. Я никак не могла расслабиться. Моё тело отказывалось ему подчиняться. Когда он старался быть нежным, гладил мою спину, шептал что-то на ухо, мой мозг тут же включал защитную реакцию. Я видела в его прикосновениях не ласку, а контроль. В его словах — не нежность, а новый способ сломать меня. Каждый раз всё останавливалось на одном и том же моменте — когда он пытался снять с меня одежду, я истерично кричала, чтобы он оставил на мне хотя бы лифчик и футболку. Эта тонкая ткань была единственным, что отделяло меня от полного поражения, от потери последней частички самой себя.
Он злился. Его это выводило из себя. Он становился похож на дикого зверя, чью добычу у него пытаются отнять. Он угрожал, ругался, называл меня фригидной, словно я какая-то неправильная. «Другие девушки возбуждаются, стоит им увидеть моё тело, а ты… всегда сухая, как пустыня», — говорил он с едким сарказмом. И я верила ему. Я и правда задумалась, может, со мной что-то не так? Может, я какая-то неполноценная, раз не могу почувствовать ничего, кроме страха и отвращения? Но потом отбрасывала эти мысли. Моё тело не было пустыней. Оно просто не хотело принадлежать ему.
После уговоров, шантажа и ругани он просто брал меня, как дешёвую шлюху. Без лишних слов, без прелюдий. Он просто брал, а потом уходил, громко хлопая дверью. Иногда он говорил что-то вроде: «Я и так дал тебе время, чтобы у тебя там всё зажило». Мне было больно. Не только физически, но и душевно. Мне было страшно, и я чувствовала себя абсолютно униженной. Его тумбочка теперь была полна тюбиков со смазкой. Он купил их не для моего комфорта, а чтобы ему было в кайф заниматься со мной сексом. О позах и экспериментах я и вовсе молчу. Мне всегда больно и страшно, поэтому всё заканчивалось одним и тем же: я лежала на спине или на четвереньках. Я просто лежала и ждала, когда это закончится.
После его ухода я часами лежала, свернувшись калачиком, и плакала. Мне казалось, что я потеряла себя окончательно, что от той Вари, которая так верила в добро, справедливость и любовь, не осталось ничего. Только оболочка, которая живёт ради своей мамы. И я ненавидела себя за это. Ненавидела за то, что мне пришлось так низко пасть. Ненавидела его за то, что он сделал меня такой. И я мечтала о том дне, когда этот кошмар закончится.