Он, конечно, не признает этого. Гнёт свою палку, твердит, что всё под контролем, что он «исправит» её, сделает «счастливой» — по его извращённым меркам. Но я видел его глаза. Я видел ту чистую, животную, иррациональную ревность, которую он не смог скрыть, когда я просто бросил ей небрежную фразу. Он назвал это одержимостью, но по факту — это было самое настоящее, необработанное, болезненное чувство, которое он не способен ни принять, ни классифицировать, ни, главное, контролировать. И он уже давно поехал по наклонной: сделал её мать своей заложницей, создав патологическую зависимость. Теперь Варя не уйдёт, а он будет считать этот грязный шантаж своей величайшей любовью и победой. Это уже не игра, это клиника.
Я с усилием отмахнулся от мрачных мыслей, но они цеплялись, как колючки. Улыбаясь шикарной блондинке рядом, я автоматически притянул её ближе, вдыхая запах её дорогих духов, но в голове не переставая всплывала совершенно другая, отвратительная картина: пустырь на окраине города, холодный, пронизывающий ночной ветер, крики, которые были заглушены громкой музыкой из магнитолы.
А главное — я вспоминал вкус её губ.
Он был не влюблённый, не страстный, не зовущий. Просто мягкие, испуганно-дрожащие, со вкусом дешёвого, приторного клубничного спрея, которым она, должно быть, пыталась скрыть страх и тошноту. Ничего особенного, абсолютно. Но этот привкус, этот мимолётный, вымученный поцелуй, который я принудил, когда держал её за подбородок, врезался в память, как грязное клеймо. Я помню, как её тело было хрупким и невесомым под нашими руками, как она перестала бороться, как только поняла бессмысленность. Мы тогда играли свою роль, доказывали свою преданность Артёму. В тот момент я чувствовал себя отвратительно, но это было правило игры, и я, чёрт возьми, никогда не нарушаю правил.
Именно этот контраст — её абсолютная хрупкость и моя грязная, циничная роль — зацепил меня, как крючок, вонзившийся под кожу. Что в ней такого, что даже в момент такого унижения, как тот, она не сломалась окончательно? Она была в джинсах и лифчике, тряслась от холода и страха, но в её глазах, прямо перед тем, как я прошептал ей на ухо о правилах, мелькнуло нечто — не ненависть и не мольба, а горькое, всепоглощающее осознание. Осознание не своей беспомощности, а осознание истинной, неисправимой гнили нас, стоящих над ней. В этот момент она стала для меня больше, чем просто игрушкой. Она стала загадкой.
Я не мог спешить с выводами. Я не мог, как Артём, просто классифицировать её как «игрушку» или «собственность». Я должен был сначала узнать Варю поближе, под другим углом. Понять, что в ней за сила, которая заставила Артёма потерять себя.
Я чувствовал, что ключ к спасению моей дружбы — а значит, и моего собственного равновесия и места в этом мире — лежит через понимание Вари. И только после этого, вооружившись знанием о её истинной ценности (или её отсутствии), я смогу серьёзно поговорить с Артёмом. Не угрозами, не дракой, а холодной, неопровержимой логикой: пора прекращать этот сумасшедший дом. Пора отпускать.
— Ты совсем отвлёкся, Никит, — блондинка рядом слегка толкнула меня локтем, прислоняясь к плечу. — Мы здесь, чтобы веселиться. Твоё лицо слишком серьёзно для такого места.
Её голос, пропитанный алкоголем и легкомыслием, вырвал меня из липкого лабиринта мыслей о Варе, Артёме и их больной, патологической связи. Она была права. Я не мог сидеть и ломать голову над чужой одержимостью, пока моя жизнь — моя, весёлая, беззаботная, прибыльная жизнь — проходила мимо. Я должен был вернуться в свою стихию.
— Ты права, дорогая. Я слишком долго думал о делах, а дела, как известно, подождут, — я подарил ей свою самую чарующую, самую отточенную фальшивую улыбку.
Я отставил стакан с виски, ощущая жжение в желудке, и переключил всё свое, нерастраченное внимание на девушку рядом. Её глаза загорелись в темноте, обещанием простого удовольствия. Никакой драмы, никакого страха, никаких долгов и заложников. Просто мимолетное, яркое, лёгкое наслаждение.
Мне было нужно это лёгкое удовольствие, чтобы заглушить привкус клубники на своих губах. Я должен был отвлечься, пока не решил, как поступить с этой бомбой замедленного действия, которую Артём называл любовью.
Глава 17. Варя.
Прошло несколько томительных недель с того ужасного вечера на даче, который должен был стать концом, но обернулся началом. Я не знала, как это объяснить, но моя жизнь, казалось, начала налаживаться, выравниваясь по новому, тревожному, но удивительно чёткому графику. До Нового года оставалось всего двенадцать дней, и я сосредоточилась на сдаче сессии по Конституционному праву и Римскому частному праву. Это было моё единственное спасение, моя последняя зона, которую Артём ещё не успел полностью контролировать.