Я чокаюсь с ними и пью.
- Как ты свяжешься с Меннерсом? – Спрашивает Георг.
- Пошлю гонца. Но когда придет наш день, я убью его своими руками.
Санди откидывается на спинку кресла. Сидя вот так с широко расставленными коленями, он похож на китайский иероглиф.
- Надо обсудить детали обмена. Меннерс обязательно попробует нас обжучить.
- Пусть попытается, - смеется Георг.
- Всему свое время, - я делаю последний глоток. – Давайте не будем торопиться.
Санди внимательно смотрит на меня:
- Зачем тянуть?
Как и я, он жаждет справедливости. Вот только в отличие от меня терпения у него маловато.
- Я решу, когда мы будем готовы.
У моего брата дергается глаз. Мало того, что он нетерпелив, так еще и упрям. Это у нас с ним общее.
- И когда же это будет? Почему ты ничего нам не говоришь?
Я терпеливо улыбаюсь:
- Я уже сказал, всему свое время. А пока давайте праздновать.
- Артур прав, - Георг у нас известный миротворец. – Не надо торопиться. Побежишь, насмешишь и все такое.
Санди хватает бутылку за горлышко, как личного врага, и снова наполняет наши стаканы. Мне бы подвести черту под третьей порцией, но сегодня у нас действительно праздник.
- За наш рубин, - провозглашает Санди.
Его глаза горят мрачным огнем. Мы дружно пьем до дна.
Георг вскакивает на ноги:
- Ну, все на сегодня. Я спать. Артур, я оставил антибиотики в твоей комнате.
Санди смотрит на него с ехидной ухмылкой:
- Уже сдаешься, слабак?
Георг улыбается не менее ядовито:
- Посмотрю я на тебя завтра утром, когда проснешься с адским похмельем.
Наверное, лихорадка нетерпения передалась от Санди и мне, потому что я внезапно чувствую необоримое желание подняться наверх. Это желание опасно. После четырех стаканов бренди я не уверен в своем контроле.
Когда мой брат встает, я не предлагаю закончить вечер сигарами, как обычно. Нет, я поступаю неразумно: жду несколько минут, а затем поднимаюсь наверх.
Часовой у двери при виде меня встает и вытягивается по стойке смирно. Я отпускаю его движением пальца.
- Можешь идти, - говорю я.
Глава 5
Спальня – точная копия комнаты Артура. Если дом строили по его заказу, то она явно предназначена для хозяйки дома. И одна эта комната без учета ванной и гардеробной больше всей квартирки, которую снимает для меня Меннерс. Он прижимист до изумления. Да ему и нет смысла тратиться на меня. Моя преданность обеспечивается лечением и пансионом для Лонгрэна.
Меннерс купил меня в мои пятнадцать лет, но первую попытку предпринял, когда мне было четырнадцать. Однажды к нам в дом постучал рекламный агент с предложением поработать в модельном агентстве. Папа чуть не спустил его с лестницы. Это происшествие так бы и забылось, но через несколько дней я заметила большой автомобиль с тонированными стеклами. Он проехал за мной половину дороги от школы до дома. А меньше чем через год Лонгрэна нашли в переулке без сознания и с пробитой головой. Когда из больницы стали приходить счета за лечение, ко мне снова пришел тот же агент, но уже с адвокатом. Учитывая, что к медицинским счетам добавились долги по налогам, за электричество и еще бог знает за что, я почти не раздумывала. В солнечный августовский день, когда птицы на дереве делили последние несобранные абрикосы, я подписала контракт, разделивший мою жизнь на «до» и «после».
Моя подготовка длилась год. Меня отвезли в закрытую школу при монастыре. Измерили, взвесили, постригли и окрасили волосы. Пластический хирург исправил форму моего носа. С помощью розог и линейки меня учили есть, пить, ходить и сидеть, как девушка из хорошей семьи. Я учила три языка одновременно, читала мировую классику и брала уроки вокала и танцев. Рубцы от розог заживали, но железная линейка оставляла на ногтях такие глубокие следы, что Меннерс приказал сделать мне накладные ногти. После обучения я стала проводить часть времени в Паллаццо. И не потому, что обо мне заботились – я должна была научиться копировать походку, голос, манеры Руны Меннерс. И даже в этот дом я входила через черный вход и втайне от слуг. Восемь лет о моем существовании знало очень ограниченное число людей. Я перестала быть человеком и стала тенью. Мою личность и право на собственную жизнь признавал только один человек – мой папа.
При мысли о Лонгрэне у меня перехватывает дыхание. Он единственный мой родной человек на всем свете. Мама умерла, когда я была еще в колыбели, после чего отец взял расчет на своем корабле и навсегда осел на берегу. Сначала пеленки и каши, а затем платья и школьные задания – все легло на его плечи. Теперь пришел мой черед заботиться о нем. Если я буду придерживаться плана, Меннерс не бросит Лонгрэна. Он много раз говорил об этом. Он будет оплачивать пансион, одежду и, при необходимости, врача. Это в его же интересах. Если с отцом что-то случится, Меннерс не сможет меня контролировать.