Проглотив таблетки без воды, я приваливаюсь спиной к изголовью. Если лягу, буду выглядеть слишком жалкой и уязвимой, а так хоть пнуть его смогу, если понадобится.
Через некоторое время Артур возвращается с подносом:
- Осторожно. Не обожгись. – Он протягивает мне ложку.
Хоть я и храбрилась, но мне действительно хочется есть. Утренний бифштекс я так и не попробовала, поэтому благодарю его, зачерпываю супчик и делаю первый глоток. Ох, до чего же вкусно.
- Кто его приготовил?
- Санди, - Артур подходит к другой стороне кровати. – Он у нас домашний мальчик.
Мои губы сами собой растягиваются в улыбку. Если забыть, что Грэй мой тюремщик и тот еще придурок, с ним легко разговаривать. Если не считать Лонгрэна, в последние восемь лет я ни с кем так много не говорила. Охране и прислуге запрещалось говорить со мной, а после того дня в подвале, меня вообще стали обходить, как чумную.
Я вздрагиваю.
- Еще не согрелась? – Спрашивает Артур и стягивает с себя свитер.
Под ним белая футболка. Я не хочу возвращаться к воспоминаниям. Лучше будем разговаривать.
- Почему ты вдруг стал таким добрым?
Он сбрасывает ботинки:
- А ты не веришь в людскую доброту? Может быть, я руководствуюсь благими намерениями?
- Благими? – спрашиваю я, не скрывая яда в голосе.
Его пряжка звякает, когда он снимает и сворачивает ремень:
- Хоть мы и на разных сторонах, но пока ты в моем доме, за тебя отвечаю я.
Я пытаюсь свести в одно мужчину, который ненавидит меня… то есть Руну, с тем, кто кормит меня супом и греет своим теплом. Артур Грэй слишком непостоянен, он посылает мне противоречивые сигналы, не позволяющие мне выбрать последовательную стратегию сопротивления. А, может быть, у меня развивается Стокгольмский синдром?
Между тем он хватает подол своей футболки и стягивает ее через голову. Все стратегические мысли вылетают у меня из головы. Мускулы его груди и живота четко прорисованы и очерчены глубокими бороздами. Он очень сильный, я заметила это еще прошлой ночью, но тогда я оценивала его, как угрозу. Сейчас мое восприятие изменилось. Я вижу в нем человека, который любит своих братьев. Человека, который держит слово. Человека, который принес мне суп. Так обо мне заботился только папа… очень давно.
Когда он расстегивает молнию и снимает штаны, я давлюсь бульоном и кашляю. Закрываю глаза и кашляю, чтобы он не заметил моего смущения. Он не стесняется своей наготы. Впрочем, ему нет смысла скромничать, раз уж он решил, что все равно переспит со мной.
- Ты ведь не ханжа, правда? – спрашивает он, ложась рядом со мной в одних трусах. – Тем более, что ты уже видела голых мужчин. Ты сама сказала.
Вообще-то, это не так. У меня нет опыта, и не было возможности его приобрести. И, если совсем честно, я боялась близости. Но когда, потянувшись через меня к тумбочке, он слегка задевает мою грудь, я чувствую что-то горячее в низу живота. Забрав у меня пустую тарелку, он ставит ее на тумбочку и выключает свет.
Мне бы встать и почистить зубы, но я боюсь пошевелиться и нарушить наш хрупкий мир. Он не продлится долго. Это невозможно, учитывая, кто он и кто я. И все же рядом с живым человеком, пусть и врагом, мне становится теплее. Лучше. Темнота мой друг. В темноте я чувствую себя в безопасности. Но с другой стороны темнота толкает меня в поисках защиты в надежные объятия и сильные руки. Это не правильно. Пока я обречена быть тенью Руны, у меня не может быть мужчины.
- Иди сюда, - говорит Артур.
Это так неправильно, но я никогда не получала ничего для себя. Даже то платье, из-за которого умер садовник, было возвращено в гардероб Руны. Наша с Артуром судьба ужасна. То, что случилось в подвале Паллаццо Меннерс, покажется детскими играми, когда игра подойдет к концу. Папа говорил, что война делает с людьми странные вещи. Она все переворачивает с ног на голову. Это война виновата в том, что сейчас я принимаю приглашение Грэя, кладу голову ему на грудь и позволяю обнять себя.
- Так теплее? – спрашивает хриплый голос у меня над ухом.
Я все еще дрожу, но теперь не от мысли, что станет со мной, если Меннерс не спасет меня. Я боюсь того, что будет, если у меня не хватит сил сказать Артуру «нет». Это не имеет ничего общего с чувствами. Просто животная потребность в тепле и безопасности. И обманчивая доброта его объятий.
Он утыкается носом в мои волосы:
- Когда я принес тебя сюда, ты пахла иначе.
Это случилось прошлой ночью, а такое чувство, что прошли недели.
- Чем?
- Ванилью.
Когда я притворяюсь Руной, меня брызгают ее духами. Но в своей квартире я не пользуюсь ее дорогим шампунем и гелем для душа.