Они вышли вместе, когда «Красный светильник» уже готовился закрыться. Ночь обняла Вейлгрим прохладными объятиями. Воздух был свеж и сладок, пах дымом из труб и влажным камнем. Где-то вдали выла собака, а ветер шептался с листьями столетних платанов, растущих вдоль мостовой.
— Вы давно в Вейлгриме? — спросила Аэлис, кутаясь в куртку.
— Достаточно, чтобы помнить его иным, — ответил он уклончиво, и его взгляд устремился вглубь переулков, словно он видел там не тени, а призраков прошлого.
— А почему вы… — она запнулась, подбирая слова. Почему вы выглядите так, будто сошли со старинного портрета? Почему ваши глаза видят то, чего не вижу я? Почему от вас веет таким бесконечным, леденящим одиночеством?
Дариус остановился и повернулся к ней. Лунный свет выхватывал из темноты его бледное, идеальное лицо, делая его похожим на мраморную статую.
— Вы задаетесь множеством вопросов, — произнес он мягко, но в его мягкости была стальная твердость. — Но все ли они правильные?
— А какие же «правильные»? — бросила ему вызов Аэлис.
— Те, что касаются не меня, а вас самих. — Он сделал шаг ближе, и его тень накрыла ее целиком. — Почему вы действительно здесь, Аэлис? Что гонит вас вглубь этих переулков? Что вы надеетесь найти?
Она замолчала, прислушиваясь к стуку собственного сердца.
— Я… должна знать. Должна понять, что происходит.
— А если то, что вы узнаете, окажется тем, чего знать не следует? Если некоторые двери лучше навсегда оставить запертыми?
— Тогда я буду той, кто посмотрит в щель. И предпочту ужасную правду уютной лжи.
Он изучал ее лицо, словно читая древний манускрипт, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на уважение. Или сожаление.
— Вы храбрая.
— Или отчаянная.
— Эти два состояния часто идут рука об руку. Отчаяние рождает храбрость, а храбрость ведет к новым безднам отчаяния.
Они вышли на площадь перед собором. Гигантское готическое сооружение вздымалось к небу, словно заточенный в камень крик. Лунный свет скользил по острым шпилям, тонул в глубоких нишах и слепил в глазах, отражаясь в немых витражах. Каменные гаргульи и святые с высоты взирали на них пустыми глазницами.
— Здесь что-то есть, — выдохнула Аэлис, и ее собственный голос показался ей слабым писком против монолитной тишины собора. — Что-то важное. Сердце всего этого.
Дариус стоял рядом, неподвижный и безмолвный, как одна из статуй. Его лицо было застывшей маской.
— Возможно. Но собор — не то место, куда стоит соваться с наступлением темноты.
— Почему? — ее голос дрогнул.
— Потому что некоторые двери, — он произнес это с особой весомостью, — не просто физические преграды. И открывать их следует лишь тому, кто готов заплатить за вход нужную цену.
Она повернулась к нему, ища в его глазах хоть намек на обман или шутку, но найдя лишь непроглядную серьезность.
— Вы знаете. Вы знаете, что скрыто за этими дверями.
Это было не вопрос, а констатация факта, рожденная внезапной и безоговорочной уверенностью.
Он не ответил. Лишь его молчание было красноречивее любых слов.
На следующее утро Аэлис проснулась с кристально четким решением, засевшим в мозгу как заноза: она пойдет в собор.
Но сначала ей нужно было найти Дариуса. Он был ключом. Буквально живой легендой, хранящей ответы.
Она не знала, где он живет. Не знала, где его искать. Но в городе, где каждый камень помнил историю, странности не оставались незамеченными.
Ее шаги привели ее в городской архив, расположенный в подвале библиотеки — царство пыли, потрескавшихся переплетов и запаха медленно превращающейся в труху бумаги.
— Вы ищете кого-то конкретного, дитя мое? — проскрипел голос из-за стопки фолиантов. Из-за них появился пожилой архивариус, маленький, сморщенный, в огромных очках, делающих его глаза похожими на глаза совы.
— Человека по имени Дариус Вейл, — сказала Аэлис.
Старик замер, затем медленно, будто с болью, покачал головой.
— В реестрах жителей, в списках домовладельцев, в налоговых отчетах… такого имени нет. Никогда не было.
Сердце Аэлис упало. Но старик помедлил, огляделся по сторонам и понизил голос до конспиративного шепота:
— Но… есть кое-что другое. Имя Вейл… оно старое. Очень старое. Оно всплывает в других источниках.
Он исчез в лабиринте стеллажей и вернулся, неся на руках, словно младенца, огромный потрепанный том в кожаном переплете с потускневшим тиснением: «Хроники Вейлгрима: 1800–1900».
— Смотрите, — он тяжело перевернул пожелтевшие страницы, остановившись на групповой фотографии. Снимок был выцветшим, зернистым. На нем была запечатлена группа важных на вид горожан у входа в тот самый собор. Подпись гласила: «Освящение новых врат. 1890 г.».