— Вы не пьете кофе? — спросила Аэлис.
— Я… не пью многое из того, что потребляют люди, — он отставил чашку. — Это потеряло для меня вкус. Очень давно.
Она смотрела на него, пытаясь представить себе груз такого одиночества. Века без вкуса, без тепла, без простых человеческих радостей.
— А что не потеряло? — тихо спросила она.
Его глаза встретились с ее глазами.
— Музыка. Шепот дождя. Запах старых книг. Искусство. Некоторые эмоции… — он замолчал, и Аэлис почувствовала, что он недоговаривает. Какие эмоции?
— Почему вы остались здесь? В Вейлгриме? — сменила она тему.
— Это мой дом. И моя тюрьма, — он откинулся на спинку стула. — Наш род… мы связаны с этим местом. Мы не можем уйти далеко. Земля, кровь, проклятие — называйте как хотите.
— Проклятие? — Аэлис наклонилась вперед.
— Вампиризм — это не романтический дар, Аэлис. Это болезнь. Голод, который никогда не утолится. Одиночество, которое никогда не закончится. Мы привязаны к этому городу, как призраки к месту своей смерти.
Он говорил спокойно, но в каждом его слове была бездна боли.
— А что… что разорвало бы эти цепи?
Дариус посмотрел на нее, и в его взгляде было что-то древнее и мудрее, чем она могла постичь.
— Смерть. Или истинная любовь. Но первое встречается чаще, чем второе.
За окном прозвучал далекий церковный колокол. Дариус вздрогнул, словно от неприятного звука.
— Мне пора. Солнце скоро сядет, и ночь… ночь принадлежит не мне одному.
Он встал.
— Идите в гостиницу. Не открывайте никому. Заприте дверь. Я найду вас позже.
— Как? — удивилась Аэлис.
— Я всегда найду вас, — сказал он просто. — Ваша кровь поет, и я слышу ее песню.
Прежде чем она успела что-то ответить, он вышел, растворившись в сгущающихся сумерках так быстро, что можно было подумать, будто его и не было.
Аэлис осталась сидеть за столом, держа в руках остывшую чашку кофе. Ее пальцы сами потянулись к маленькому блокноту, всегда лежавшему в кармане. Она открыла его и написала: «Дариус Вейл. 200 лет. Одиночество. Голод. Песня моей крови».
Потом она провела пальцем по надписи, задаваясь вопросом, не сошла ли она с ума. Но безумие, подумала она, никогда не было таким соблазнительным.
Она вышла на улицу. Воздух стал холоднее, и город словно затаился, готовясь к ночи. Аэлис быстро зашагала к гостинице, чувствуя на спине чей-то невидимый взгляд.
Вернувшись в номер, она заперла дверь, как и велел Дариус, и подошла к окну. Улицы были пустынны. Слишком пустынны для такого часа.
Она достала ключи, разложила их на столе и снова попыталась уловить связь между ними. Узоры на бронзе казались знакомыми — как буквы забытого алфавита.
И вдруг она осознала: это не просто узоры. Это карта.
Карта, ведущая куда-то под собор.
Ее мысли прервал тихий скрежет за дверью. Словно кто-то провел острым по дереву.
Аэлис замерла, прислушиваясь.
Тишина.
Потом — тихий, влажный звук. Похожий на смех.
Сердце ее бешено заколотилось. Она медленно подошла к двери и посмотрела в глазок.
Никого.
Но на полу, прямо перед порогом, лежала белая роза. Капли росы на ее лепестках в свете тусклого освещения коридора отливали алым.
Как кровь.
Глава 4. Успокоение во тьме
«Первый шаг в тень — самый трудный. Остальные совершаются сами.»
—Из дневника неизвестного охотника
Свет погас внезапно, без предупреждения. Один щелчок — и мир Аэлис сузился до черного экрана ее ноутбука, в котором тускло отражалось ее собственное, внезапно испуганное лицо. За окном тоже воцарилась непроглядная тьма — ни одного огонька в соседних домах, ни проблеска фар на обычно оживленной набережной. Тишина, наступившая вслед за отключением электричества, была неестественной, гнетущей. Не слышно было ни гула генератора, ни воя сирены — ничего, что указывало бы на обычную аварию. Воздух в номере отеля, еще секунду назад наполненный привычным комфортом, вдруг стал спертым и чужеродным.
Аэлис замерла, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Оно отчаянно колотилось, словно пытаясь вырваться из клетки грудной клетки. Она потянулась к телефону — мертвый вес в руке, экран не реагировал на нажатия. Идеально. Словно кто-то выдернул вилку из самого мироздания.
Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу, стараясь разглядеть что-то в кромешной тьме. Город, обычно такой живописный и дружелюбный, теперь напоминал черную дыру, поглотившую все звуки и свет. И где-то в этой темноте был он. Не как спаситель в сияющих доспехах, а как единственная знакомая точка в этом внезапно осиротевшем мире. Дариус. Существо из полузабытых легенд, обретшее плоть и голос в ее жизни.