Он был так близко, что она чувствовала исходящий от него холодок и едва уловимый аромат — влажный камень старых стен, пчелиный воск и что-то неуловимо горькое, как полынь или темный шоколад с высочайшим процентом какао.
— А вы давно… не смеялись? По-настоящему? — ее собственный голос дрогнул, выдав ее волнение.
— Не так, чтобы это отозвалось здесь, — он приложил ладонь к груди, туда, где должно было биться сердце. Рука с длинными пальцами выглядела одновременно и сильной, и изящной. — Не так, чтобы я почувствовал это… физически. Мы… я… устроены иначе.
Аэлис не думала. Она действовала на импульсе, движимая внезапной волной нежности, жалости и непреодолимого влечения. Она подняла руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулась его ладони, все еще прижатой к груди. Его кожа была холодной и идеально гладкой, как отполированный мрамор. Но он не отдернул руку. Наоборот, его пальцы сомкнулись вокруг ее пальцев — легкое, почти невесомое прикосновение, полное невысказанного изумления, будто он прикоснулся к чему-то хрупкому и невероятно ценному.
— Вот видите, — прошептала она, глядя на их соединенные руки, на контраст ее живой, теплой, чуть влажной от волнения кожи и его бледной, холодной, идеальной. — А тепло — вот оно. Мое. Я делюсь. Это не так уж и больно, правда?
Он смотрел на их руки, и в его глазах было что-то похожее на благоговейный ужас и жажду одновременно, борьбу вековой осторожности и внезапно нахлынувшего желания.
— Это опасно, Аэлис, — сказал он, и его пальцы слегка сжали ее, будто пытаясь запомнить это ощущение. — Это. Ты. Я… я не могу предложить тебе ничего из того, что считается нормальным. Ни утра, наполненного солнечным светом, ни пробуждений в одной постели, ни чашки кофе, приготовленной для тебя поутру… Ни прогулок под солнцем, когда твоя рука лежит в моей. Только сумрак. Только тишину. И вечную прохладу.
— А кто-то другой может? — она посмотрела ему прямо в глаза, ее взгляд был твердым, несмотря на дрожь в голосе. — Кто-то другой, обычный, смертный, может предложить мне нечто необычное? Нечто… вечное? Нечто, что заставит мое сердце биться так же, как сейчас?
Он замер. Свеча на столе с тихим, шипящим треском погасла, будто не выдержав напряжения, витавшего в воздухе, сдавленного под тяжестью невысказанного. Комната снова погрузилась во тьму, но на этот раз она не казалась такой пугающей. Она была наполнена им.
Где-то внизу, на улице, с рычанием завелся мотор. Затем другой. За окном один за другим, как по волшебству, замигали, моргнули и загорелись уличные фонари, послышались радостные возгласы из соседних домов. Электричество вернулось.
Резкий, бездушный свет хрустальной люстры на потолке вспыхнул, залив комнату ярким, разоблачающим сиянием после нежного, интимного свечного освещения. Дариус мгновенно отпрянул, словно его ошпарили кипятком. Его лицо снова стало маской вежливой, отстраненной учтивости, словно захлопнувшейся дверью. Он резко разжал пальцы, выпуская ее руку.
— Вам больше ничего не угрожает, — сказал он официальным, ровным тоном, отводя взгляд к залитому светом окну. — Приступ паники прошел. Подстанция восстановлена. Свет есть. Мне пора.
Он повернулся и направился к двери, его движения снова стали бесшумными и стремительными, как у дикого зверя.
— Дариус.
Его рука уже лежала на ручке. Он остановился, но не обернулся, его спина была напряжена, плечи слегка подняты.
— Спасибо. За свет. И за… компанию. И за правду.
Он лишь слегка кивнул, тенью выскользнул за дверь и бесшумно закрыл ее за собой.
Аэлис осталась стоять посреди ярко освещенной комнаты, чувствуя себя внезапно оголенной и очень одинокой. На столе в подсвечнике догорал фитиль, упрямо пытаясь удержать последнюю каплю тепла и жизни под натиском бездушных электрических ламп. Воздух все еще был пропитан сладковатым запахом горячего воска и его холодным, горьковатым, неизгладимым ароматом.
Она подошла к столу и осторожно, кончиком пальца, коснулась застывшей лужицы расплавленного воска. Он был все еще теплым.
Как и ее рука, которую он всего несколько мгновений назад держал в своей.
Яркий, безжалостный свет люстры резал глаза, казался грубым и невыносимым после нежной интимности свечного пламени. Аэлис щурилась, делая несколько глубоких вдохов, пытаясь вернуть себе ощущение реальности, запах дыма и вина, звук собственного голоса. Но в памяти лишь звенела тишина, последовавшая за его уходом.