— Он ушел? — наконец тихо спросила она, не оборачиваясь, глядя на свое отражение в воде, расплывчатое и незнакомое. — Навсегда?
Сзади послышался тихий, уставший вздох. —Навсегда? — голос Дариуса был тихим, но в нем уже снова появились знакомые бархатные, глубокие нотки. — Ничто не уходит навсегда, Аэлис. Тьма, как и свет, вечна. Она всегда найдет лазейку, новую щель в мире. Но мы отправили его достаточно далеко. В пустоту, где нет голосов, что могут его призвать. И лишили его самого главного — его голоса в этом мире. Его проводника.
Она услышала, как он поднялся, мягкий шелест его плаща. Обернулась. Он открыл глаза и смотрел на нее. В его бездонном взгляде не было прежней вечной, леденящей печали. Была усталость, да, вымотанность до самого дна. Но и облегчение. И что-то еще… тихая, почти неуловимая теплота? —Шульц теперь просто старый, сломленный и напуганный человек. Один на один со своей совестью. И, полагаю, — он чуть скривил губы в подобии улыбки, — с полицией на пороге, благодаря твоим стараниям. Твои доказательства не пропали даром.
Аэлис слабо улыбнулась в ответ. Это был искренний, пусть и уставший жест. —Наша работа еще не закончена, — напомнила она, снова чувствуя привычный импульс двигаться вперед, к цели. — Нужно передать тетрадь Мориса. И убедиться, что «Стражи» действительно разбежались, как тараканы.
— Они разбегутся, — произнес он уверенно, сделав к ней шаг. Его тень накрыла ее, но теперь это не было пугающе. Это было… оберегающе. — Пауки всегда бегут из разрушенного гнезда. Без своего лидера и без… своего бога, они просто группа жалких, запуганных фанатиков. Они уже ничто.
Он подошел к ней вплотную. Его рука поднялась, движением удивительно нежным и плавным, и длинные, холодные пальцы едва коснулись ее щеки, смывая след высохшей слезы, которую она сама не чувствовала. —Но это уже завтра, — прошептал он, и его голос зазвучал как колыбельная. — Сегодня… сегодня мы просто живем. Дышим. И помним, что мы здесь. Оба.
Он не поцеловал ее. Он просто смотрел в ее глаза, и в этом взгляде было целое море — благодарность за то, что она не отступила, уважение к ее силе, и та самая, давно забытая им надежда, что пробивалась сквозь толщу лет одиночества, как первый луч сквозь грозовую тучу.
— А что будет… с нами? — рискнула спросить Аэлис, ее сердце принялось бешено колотиться, выбивая дробь против правил этого места. — Когда мы выйдем отсюда? Когда наступит это «завтра»?
— Я не знаю, — честно ответил он, не отводя взгляда. Его пальцы медленно сплелись с ее пальцами, и их руки сомкнулись — теплая, живая ладонь в его прохладной, дарующей вечный покой. — Я не могу предложить тебе обычную жизнь, Аэлис. Солнечные воскресные дни. Прогулки в парке при свете дня. Все, что составляет нормальность.
— Я не прошу нормальности, — она качнула головой, и ее голос прозвучал твердо. — Я прошу своей жизни. С тобой. Со всеми этими… ночами в пыльных библиотеках, погонями по темным переулкам, древними ритуалами и расшифровкой тайн. — Она улыбнулась, и в ее глазах, уставших, но сияющих, вспыхнул озорной, знакомый ему огонек. — Понимаешь? Это звучит гораздо интереснее, чем воскресный бранч.
Он рассмеялся. Настоящим, глубоким, искренним смехом, который громко прозвучал под сводами, заставив призрачные огоньки встрепенуться и закружиться в веселом танце. —Тогда, мисс Маккарти, — сказал он, делая формальный, почти придворный жест, но не отпуская ее руки, — позвольте предложить вам… необычную жизнь. Полную тайн, опасностей, бесконечных ночей и вековой пыли на корешках книг. Согласны?
— Согласна, — без тени сомнения ответила она, вставая на цыпочки. Она потянулась к нему и поцеловала. Его губы были прохладными, но в них больше не было прежней горькой горечи вечного одиночества. Они были живыми. Отзывчивыми. — Но с одним условием.
— Слушаю, — он приподнял бровь с комичной важностью, но в глазах плескалось веселье.
— Иногда — очень редко! — мы будем просто сидеть. И пить кофе. Горячий, крепкий, с двойной порцией эспрессо. Как самые обычные люди. И смотреть на рассвет. Через очень-очень темные, почти непроницаемые стекла.