Брови у него будто вырезаны ножом. Резкие, графичные, живые. Подчёркивают каждое движение глаз, каждую перемену в выражении. Сейчас они напряжены, но не удивлены. Он изучает меня, как будто я не человек, а часть сложной задачки. Смотрит, как на запутанную схему, которую надо решить. Не пощадить, не пожалеть, а разобрать.
Чёрт! Он весь как с обложки. Скулы чёткие, челюсть сильная, резкая, двигается, когда он сжимает зубы, и я слышу этот звук, хруст терпения. Кожа загорелая, и я замечаю на шее рисунок татуировки, ускользающий под воротник. Выглядит уверенно, словно у него всё всегда под контролем.
И губы.
Я не хотела бы на них смотреть, но смотрю. Полные, чёткие, нижняя чуть припухшая. Он прикусил её? Только что? От злости? Мне уже известно, что эти губы умеют говорить жёстко, могут ранить. Но я почему-то думаю, что могут и... Нет. Нет. Не туда, Влада!
Он держит мою руку под холодной водой, я дышу резко, неравномерно и вдруг понимаю, что вообще забыла, что мне больно. Она всё ещё горит, но я чувствую только его. Запах, дыхание, его пальцы на своей коже, захват цепкий, мужской.
Его глаза, губы в двух сантиметрах от моих, кончики носов едва не прикасаются другу к другу.
Потому что наклонился, ведь он выше, шире, само собой, сильнее. И молчит, а это давит больше, чем любые слова. Я смотрю на него, и мне страшно. Но не потому, что он может меня убить. А потому что я не хочу и не могу отвести взгляд. Потому что не могу понять, с чего вдруг он кажется родным.
Ратмир усмехается, и это выводит меня из этого гипноза, отвожу взгляд, чувствуя, как краснеют щёки, и тут же морщусь от боли.
— Иди сюда, — грубым тоном бросает и, не отпуская моей руки, выключает кран.
Ведёт меня к дивану, толкает, чтобы я села, и уходит обратно. Рука болит неимоверно, меня трясёт, и хочется плакать, но я мужественно держусь.
— Дай руку, — требует вернувшийся парень и опускается на колени передо мной.
Ставит на диван аптечку, открывает и, пошарив в ней, достаёт тюбик. Как оказывается несколькими секундами позже, это спрей против ожогов. Он занимается моей раной со знанием дела, но удивляет меня бережность, с которой он это делает. Аккуратно, не сильно сжимает, не дёргает. И вовсе выбивает из колеи, когда он дует на ожог.
По телу пробегают крупные мурашки, словно меня холодной водой окатили. Я вздрагиваю, но сдерживаюсь, не отстраняю руку, хоть порыв и был, но это скорее на инстинктах. Просто сжимаю зубы и сглатываю ком в горле, приказывая себе не плакать. Он всё замечает, но ничего не говорит, продолжая возиться.
— Потерпи, — коротко бросает, не глядя на меня, но этот приказной тон совершенно не вяжется с его действиями.
Но я терплю, щёки жжёт и без ожога, и не от боли. От его прикосновений. И в его движениях нет ничего лишнего, нет доброты или заботы, только холодное спокойствие. Как будто ему всё равно, но при этом всё должно быть сделано правильно. Всё чётко по инструкции.
— Всё, — говорит и отходит, оставляя аптечку на диване.
Я тяну руку к себе, осторожно прижимаю к груди. Боль, конечно, есть, пульсирует, отзывается в пальцах, но терпимая.
— Спасибо, — тихо бросаю, хотя это он виноват, что подкрался так незаметно и напугал.
Но не говорю это вслух, сижу, не двигаясь, и не знаю, что делать дальше. Кофе пить перехотелось, но и в комнату подниматься не хочу, надоело сидеть в четырёх стенах.
Ратмир стоит у окна, молчит, спина прямая, плечи напряжены. Видно, что о чём-то думает. О чём, не знаю, но явно не обо мне. Хотя, может, наоборот, только и думает, как с этим всем быть, как бы поскорее от меня избавиться. Ему наверняка не особо по душе торчать в этом доме посреди леса.
— Зачем ты вышла? — спрашивает, не оборачиваясь.
— А разве ты не этого хотел? — отвечаю вопросом, и он медленно поворачивается и окатывает меня удивлённым взглядом. — Дверь на запер, — пожимаю плечами, выдерживая зрительный контакт.
— Не такая глупая, чтобы пуститься в бега, — говорит, и звучит это как комплимент.
Хочется сказать, что это место мало чем отличается от моего дома, но я молчу. Потому что всё, что скажу, не будет воспринято всерьёз. У людей вокруг другое мнение на мой счёт, потому что они видят только оболочку. Красивую обёртку нашей семьи, но они не знают, что внутри всё прогнило.
И Ратмир такой же, он делает выводы сам, назвал меня принцессой. А мне не хочется быть принцессой, дочерью бизнесмена, который поднялся на вершину по трупам. Не хочу жить той жизнью, которую мне навязывают. Свободы хочу, без контроля, без указаний как мне одеться, как себя вести, где учиться и с кем общаться.