— Ты очень побледнела. Почему бы тебе не расположиться поудобнее? — Он кивнул в сторону софы.— Принести тебе немного вина?
Сейчас она не лишила бы себя этого удовольствия, но беременность заставила её полностью отказаться от алкоголя ради здоровья малыша.
— С удовольствием бы выпила чуть-чуть, но не знаю, будет ли это правильно, ведь я кормлю Катю грудью.
Он бросил на нее еще один удивленный взгляд, как будто естественная забота о ребенке никак не вязалась с образцом сидящей перед ним женщины.
— Уверен, что пол бокала не повредят. Сейчас принесу.
Хозяин дома вышел из комнаты и через несколько секунд вернулся с бутылкой шампанского и двумя хрустальными бокалами. Молча он откупорил бутылку. Елена тоже молчала, делая вид, что разглядывает картину, висящую над камином.
Никольский казался напряженным, чем-то крайне озабоченным. На жестком лице ни тени улыбки. Таким оно было и в ту памятную ночь, когда он говорил, как она красива, а она ответила короткой холодной репликой. Тогда ей казалось, что это было очень умно, на деле же Лена воздвигла еще один барьер между ними.
Ларина начала возводить барьеры один за другим с самой первой встречи с Владом. Но что делать? Это была самооборона. Каждый ее поступок истолковывался превратно. Ей все время хотелось, чтобы он думал о ней самое худшее, и цель оказалась достигнутой. Сейчас же требовалось совсем другое: убедить его, что она может стать хорошей матерью своему ребенку, что она достойна доверия.
Как этого добиться после того, что произошло?! Нужно попытаться внушить ему, что, скрывая от него беременность, она думала, что действует в интересах ребенка. Однако для нее не было секретом, что в глазах мужчины, особенно такого, как Никольский, отказ женщины от ребенка, которого она носила под сердцем,— величайшее преступление, преступление, которому нет прощения.
— Держи,— прервал он ее размышления, протянув бокал.
Лена присела на софу. Влад остался стоять, глядя на женщину сверху вниз. Она ничего не смогла прочесть в его глазах...
— Я говорил тебе, что намерен связаться со своими адвокатами,— начал он с тем же непроницаемым лицом, — я сделал что обещал. Они...
Рука женщины задрожала так, что она была вынуждена поставить бокал на маленький низкий столик. Игристое разлилось, выплеснувшись через край.
— Прошу тебя, Влад, прежде чем ты еще что-нибудь скажешь про своих адвокатах, выслушай меня. Я хочу, чтобы ты знал: у меня была возможность все хорошенько обдумать, и... моя точка зрения изменилась. Вернее, изменилась я. Я не хочу отдавать Катю. И, наверное, никогда не хотела. Но каждый приём у врача на протяжении 9 месяцев был моральным адом. Мне каждый раз говорили, что я не смогу быть матерью и ребенок не заслуживает той жизни, которую я ему готовлю.
Влад молчал, потягивая вино.
— Понимаю,— наконец произнес он и перед следующей фразой пригубил из бокала.— И что привело тебя к такому... внезапному изменению решения? У тебя обнаружилось сердце? Или ты хочешь лишить меня возможности общаться с дочерью.
Поверит ли он? Разве он не почувствовал то же, что и она, когда взяла на руки дочь? Елена пережила такой всплеск эмоций, когда только что произведенное на свет дитя положили ей на грудь, и особенно тогда, когда ротик малышки схватил ее сосок.
Глава 20.
— Я... Я не знала, что буду чувствовать к ней. Теперь мне кажется, что я была не совсем в своем уме, когда думала, что смогу отдать ее на удочерение,— тихо ответила она.
Влад только кивнул.
— И что ты сейчас намерена делать?
— Я встречусь с Кириллом и попрошу его предоставить мне возможность работать неполный день.
— А если он откажет?
— Я, конечно, нахожусь в некоторой зависимости от него, но даже если Матвеев не захочет пойти мне навстречу — не беда. Придумаю что-нибудь другое. Я молода, у меня есть мозги. Найду работу по себе, чтобы мы с Катюшей могли жить безбедно. Наверное, мне будет очень трудно, ну что же. Я готова.
— Разве это не тот самый сценарий, который привел тебя к решению отдать дочку посторонним людям?