— Ты не могла бы быть поконкретнее?
— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду! — сказала она с горечью, внезапно вспыхнув.
— Знаю? — прошептал он, подвигаясь ближе и касаясь указательным пальцем ее темных крутых бровей. Он повторил их очертания так, будто рисовал.
— Да...— дрожащим голосом сказала она, опасаясь его действий, но не предпринимая никаких попыток остановить его. Тело ее запело от его прикосновений. Как он умел ласкать... Всего лишь легкое касание пальца заставляло ее вздрагивать, будто он задевал самые чувствительные точки нервных окончаний.
— У тебя,— бормотал Влад,— такие красивые брови: волевые и изящно очерченные. Как на картинах венецианских мастеров. И такие же красивые губы. Они как будто кричат: "Целуй же меня скорее"... Лена, ведь они кричат об этом?
Искушение было велико — лицо Влада так соблазнительно близко, обольстительный рот рядом с ее губами... Затуманенными желанием глазами Лена видела, как он хочет ее. Должно быть, и он читал в ее глазах желание, потому что, склонив голову, нежно коснулся губами ее рта.
Не в силах противиться этому сладкому пагубному соблазну, она закрыла глаза. Огонь крышесносного желания проник в кровь, и охваченная страстью, она потекла по сосудам, возвращая телу давно забытые волшебные ощущения. То, что началось как смиренная покорность желанию, переросло в нечто неизмеримо более сильное: в голод, жажду, требование... Она обхватила шею мужчины руками и стала целовать так жарко, так страстно, так глубоко, что по всему его телу пробежала дрожь.
Такой быстрый, такой яростный отклик на его поцелуи, ее неприкрытый эротический голод, еще недавно дремавший, но разбуженный его ласками, подтолкнули Никольского к той опасной черте, за которой нет места рассуждениям. Холодный, расчетливый мужчина, каким он был всего лишь минуту назад, исчез, испарился, будто его и не было никогда.
Он ласкал губами изгиб ее шеи, отбрасывая черные пряди волос с плеч, словно желая вобрать в себя больше ее нежной кожи. Но этого было мало. Расстегнув ее блузку и обнажив такие полные, такую манящую грудь, он едва смог справиться с бюстгальтером, чтобы увидеть их целиком, свободными от каких бы то ни было покровов. Лена видела, как потемнели его глаза. Склонившись над ней, он взял в рот ее набухший сосок. Она застонала от наслаждения, но он не понял и отпрянул.
— Я сделал тебе больно?
Она покачала головой. Разве может быть больно, когда его губы, его руки дарят такое наслаждение?!
— О нет...
— Тебе это нравится? — пробормотал он.— Сделать это снова?
— Да.
— Вот так? — прошептал он, склоняясь над напряженным соском вновь.
— Да, вот так...— Губы сами шептали слова. — О да,— выдохнула она в экстазе. Нет, устоять невозможно. Она, наверное, пожалеет об этом, но это будет потом, а пока Ларина находилась целиком во власти своего тела, подчиняясь его сладким командам. Сердце учащенно билось, подгоняемое любовью и желанием.
Да, она любит Никольского! Судя по всему она влюбилась в него с того самого момента, когда он впервые обнял ее, и, несмотря ни на что, любовь не убывала. Она узнала объятия этого мужчины, родила от него ребенка, и сейчас, в это самое мгновение, ею владело желание, такое ясное, такое простое — желание отдаться отцу своей дочки и вновь сделать его счастливым.
Он продолжал целовать ее грудь, лаская трепещущие соски горячим языком, и вновь головокружительные всплески наслаждения толчками пронизывали ее тело, превращая в густой мед кровь.
— Ласкай меня,— шепнул он, склонившись над ее грудью.— Милая, ласкай меня!
Ее до глубины души тронул его голос, такой молящий, такой ранимый, и Лена с радостью откликнулась на его просьбу. В ее власти оказалось растопить этот арктический холод, эту безжалостность, которую Влад так часто демонстрировал ей, она могла превратить его в человека, который сходит с ума от желания.
Сквозь тонкую ткань рубашки Лена коснулась пальцами его груди. Он опустил руку вниз, прикоснулся к ее ноге и медленно, легкими, дразнящими движениями провел рукой вверх к бедру.
— А теперь ласкай меня так, как я буду ласкать тебя,— прошептал он.
И она повиновалась. Ее рука несмело скользнула вниз, но Никольский задыхаясь прохрипел:
— Лена, к разве нам уже можно после родов? И... Не здесь. Нам лучше пойти наверх. Маша может...