Влад повел ее в свой кабинет, пропустил вперед, остановился у дверей, и, взглянув на жену строгим взглядом служителя правосудия, спросил:
— Итак, милая?
Он не сделает ни одного шага навстречу, внезапно поняла женщина, судорожно сглотнув слюну.
— Ты сказала, что хочешь поговорить со мной,— спокойно напомнил ей муж и взглянул на часы, давая понять, что в их распоряжении мало времени. Лена была готова пойти на попятную... Но нет, обратного пути не может быть.
Намеренно медленно она подошла к двери и заперла ее на ключ, демонстративно положив его на стол. Никольский молча приподнял бровь.
Лена пыталась вспомнить, что в таких случаях полагается делать женщине. Устроить стриптиз, чтобы лишить его рассудка и оставить только похоть? Нет, не подходит. Сердце бешено стучало, руки дрожали... И тогда она подошла к нему, приподнялась на цыпочки, обняла за шею и поцеловала в губы.
Была секунда, когда рот его сжался, отвердел, и ей показалось, что Влад сейчас отшвырнет ее от себя, но, к счастью, уже в следующее мгновение он обнял ее в ответ и стал целовать так горячо, так неистово, что женщина едва не лишилась чувств, задыхаясь от восторга и желания.
Они целовали друг друга, как в тот, самый первый, раз: фактически так и есть, думала Лена сквозь туман желания и страсти, потому что в этом поцелуе было новое понимание друг друга, рожденное взаимной страстью, взаимной честностью и, по крайней мере с ее стороны, согласием. Согласием, подразумевавшим не только то, что ночь они проведут в одной кровати, но и то, что их супружество станет настоящим. кто знает, что произойдет, если они придут к этому согласию!
Не прерывая поцелуя, Никольский скользнул рукой под мягкий шелк топа, нашел ничем не стянутую грудь, улыбнулся, услышав беспомощный вздох своей жены. Сердце женщины забилось быстрее. Она словно окунулась в бездонное море, и это море — темное и властное желание — поглотило ее и понесло куда-то.
И тут Влад выплеснул на нее ушат ледяной воды. С сожалением глядя на ее смятенное лицо, он сказал с притворной серьезностью:
— Милая моя, ты необыкновенно красивая, я очень, очень тебя хочу, но, думаю, лучше нам отложить это на потом, а то, боюсь, буду выглядеть не слишком подобающим образом, когда вернусь к гостям.
Лена положила руку под его белоснежную рубашку, чувствуя, как нетерпеливая дрожь пробежала по его телу, когда она медленно заскользила вниз, к упругой твердости его живота и еще ниже.
Откинув голову, он забормотал что-то непонятное, едва различимое.
— Дорогая, ты понимаешь, что сейчас произойдет, если ты не...
— Да,— шепнула она.
— Я возьму тебя прямо здесь на месте...— с трудом вымолвил Никольский.
Едва сдерживая дыхание, она шепнула в ответ:
— Не ты берешь, это я отдаюсь...
Застонав, он схватил ее за ягодицы и прижал к себе, нетерпеливо поднимая с длинных ног платье, пока оно не собралось комом у бедер. Теперь только тоненькая полоска кружевных трусиков разделяла их.
Осторожно прижав жену к стене, лаская рукой увлажненные складочки, он жадно впитывал ее тихие стоны — стоны наслаждения.
И снова мужчина приник к ее рту, нашептывая что-то очень сладостное и нечленораздельное. Он расстегнул молнию на брюках. Лена прошептала что-то о том, как ей хорошо. Нетерпение его возрастало. Он даже не потрудился снять с жены маленькие трусики, а просто отодвинул кружево в сторону и вошел в нее с такой настойчивой силой, что она едва не потеряла сознание.
Заметив, что он остановился, она с удивлением и нетерпением посмотрела в его потемневшие от страсти серые глаза.
— Господи, Лена,— проговорил он срывающимся голосом,— как хорошо!
Ей захотелось, чтобы муж утратил контроль над собой.
Никольский же двигался так неторопливо, так умело, словно демонстрируя, какой он искусный любовник. Вскоре желание Лены сбылось, однако она этого не заметила, потому что реальность перестала для нее существовать. Она чувствовала, что становится все жарче, потом жар стал совсем невыносимым, и когда вселенная раскололась надвое, Лена ощутила себя стонущей и всхлипывающей в крепких руках своего мужа. Это был восторг полного удовлетворения. Влад, не сознавая что делает, повторял ее имя, и оно звучало как музыка.