Марина не звонила. Не писала. Не выходила на связь.
Я мог бы сорваться и поехать за ней, но… не стал.
Не потому, что не хотел. А потому что понимал: ей нужно пространство.
Я знал, где она.
Мои ребята быстро отследили — она поехала к своей семье. Тихий посёлок, недалеко от границы области. У матери дом, сад, сосны за оградой. Там она была в безопасности.
И это — единственное, что позволяло мне сохранять голову холодной.
Я дал приказ: наблюдать издалека. Без давления, без вмешательства. Просто убедиться, что никто к ней не приближается. Что никто снова не сунет в её жизнь грязные руки.
А сам… я разрулил то, что должен был разрулить.
С Костиком было просто — он сболтнул всё сам, когда понял, что его бросили. Мы передали материалы в службу безопасности, затем — в прокуратуру. Сейчас он сидит в положенном месте и его юридическое прошлое никак ему не помогло выйти сухим из этой ситуации.
Ларионов — другой случай. Подонок с деньгами и связями. Но и у него нашлись скелеты.
Я не стал играть по-честному — я стал играть жёстко. Поднял все его схемы за последние три года, вывел в СМИ несколько документов, аккуратно передал их парням из финансовой полиции.
На следующий день, когда Ларионов попытался выкатить компромат — мы выкатили встречный иск.
Со всеми уликами.
Публичный слив доказательств, подлог, шантаж, попытка коммерческого подрыва. Всё. Красиво. Юридически оформлено, подписано, отправлено в суд и в прессу одновременно.
Через два дня его офис выглядел как труп на вскрытии — всё в панике, инвесторы побежали, партнёры аннулировали сделки.
Его репутация пошла на дно с таким свистом, что, думаю, он сам не понял, где вверх.
Я сидел в офисе, как идиот, вертя телефон в пальцах, будто от этого зависела чья-то жизнь. Может, и зависела.
Три дня. Три грёбаных дня.
Она молчит.
Смотрит ли на экран, когда видит моё имя? Или даже не берёт в руки телефон?
Я не из тех, кто пишет сообщения. Вообще.
Но сейчас… всё казалось не тем. Без неё — даже воздух другой. Холоднее.
Я сделал глубокий вдох.
И всё-таки набрал:
«Ты, конечно, мастер исчезать, Левицкая.
Но знаешь, на третий день без твоего ворчания у меня начались галлюцинации. Кажется, я разговаривал сегодня с твоей кружкой. Она сказала, что скучает тоже. А я скучаю сильнее.
Твой Марк.»
Отправил.
Сразу — выключил экран, будто боялся взглянуть, прочитала ли.
Через пару минут всё-таки проверил.
Сообщение доставлено. Прочитано. И… Ни одного слова в ответ.
Я засмеялся глухо, коротко.
Смешно. Даже больно — но смешно. Я, Марк Морено, жду, чтобы мне ответила девушка, от которой сам бегал половину жизни.
Утро началось, как и прошлое. Холодный душ. Чёрный кофе. Телефон в руке. Только вместо новостей — диалог с пустым экраном.
Диалог, в котором говорю только я.
Я снова перечитал её молчание. То, как «прочитано» смотрело на меня, как выстрел в упор.
Она читала. Она знает. Но не отвечает. Всё внутри зудело. Грызло.
Я не из тех, кто стелется или просит. Но эта тишина сжигала меня изнутри.
Я набрал новое сообщение. На этот раз — короче. Проще. Почти ровным тоном.
«Утро без тебя — как кофе без вкуса.
Я даже не знаю, во сколько ты просыпаешься теперь.
Но если читаешь — просто дай знать, что ты в порядке.
Не буду лезть. Просто… дай знать.
Твой Марк.»
Отправлено.
И снова — ни звука. Ни точки, ни «привет», ни даже чёртова смайлика.
Я откинулся на спинку кресла.
Выдохнул.
Если бы я мог выбросить из себя тоску, как вырывают пулю, — сделал бы это давно.
Пишу опять.
«Марина. Четвертый день без тебя — как ломка.
Моя комната пахнет тобой, а руки... Ну, скажем так, они уже начинают бунтовать против бессмысленных попыток заменить тебя фантазиями.
Я скучаю. До злости. До боли. До того, что хочу, чтобы ты была здесь. Сейчас.
Твой Марк.»
Все эти дни я пытался держаться. Говорил себе, что не поеду. Что она должна подумать. Что нужно время. Что если я приеду — всё разрушу. Давлю, лезу. Опять.
Но каждый вечер, когда я подходил к телефону, палец всё равно останавливался над экраном.
Писал. Стирал. Писал снова. Отправлял. Смотрел на статус.
Прочитано. Молчание.
Я держался. Я не привык гнаться. Не привык ждать. А сейчас — не могу иначе.
Я хотел её. Больше, чем когда-либо хотел чего-либо в жизни.
Но всё, что у меня было — её пустая сторона кровати и легкий запах на подушке, который выветривался.
На пятое утро я проснулся от того, что сам злился. На себя. На неё. На это всё.