Он вдруг делает шаг вперед. И оказывается вплотную.
— Я сегодня за всю свадьбу только один бокал шампанского выпил.
— Я и того меньше, — не решаюсь поднять на него лицо, смотрю куда-то в район подбородка. Он у Богдана красивый. Гладковыбритый.
— Я не пил. Ты не пила. Арин, у нас не никаких оправданий.
— Для чего?
— Для этого.
У меня успевает мелькнуть мысль: «Он прав». Сейчас ни за что не спрячешься. Ни за северное сияние, ни за Ермака. Надо просто это принять. И на этом любые мысли, как и вообще способность соображать, покидают мою голову.
Мы целуемся.
Наверное, я мечтала об этом в шестнадцать. И мы совершенно точно делали это прошлой ночью. Но сейчас — будто впервые.
Какой же он вкусный. Жадный. Нежный. Умелый. Нетерпеливый.
Все сразу. Сразу и много.
Мои руки взлетают и ложатся на мощную шею. Я животом чувствую, как его пальцы расстегивают пуговицы на блузке. Их там до черта, но Богдан справляется быстро.
Он отстраняется и замирает. Медленно скользя ладонями по моим плечам, раздвигает полы блузки в стороны.
— Всю свадьбу об этом мечтал…
Эти слова, словно какое-то заклинание, меняют вдруг все. В моей голове, в обстановке вокруг нас. Я забываю обо всем плохом — о том, что переживала во время свадьбы брата, о том, как не могла смотреть на Богдана с бывшей женой, и как не смотреть не могла. О том, о чем думала все это время, и о чем вспоминала, и том, как себя грызла.
Эти его слова смели все. Он смотрел на меня. Он думал обо мне.
Мы думали друг о друге. И сейчас мы вместе.
И я принимаюсь за пуговицы на его рубашке. Они больше размером, чем на моей блузке, и их меньше. Но я с ними справляюсь гораздо хуже, путаюсь в петлях, и на половине Богдан с хриплым вздохом перехватывает управление. В секунду расстегивает.
Ма-мо-чки…
Меня накрывает незапланированным флэшбэком. Вспоминаю, как впервые увидела Богдана без рубашки тем далеким жарким летом. Как млела и умирала от вида его голых плеч. Как горели щеки, когда потом вспоминала треугольник волос на его груди.
В нынешнем Богдане мужского гораздо больше, с тем двадцатилетним не сравнить. И если уж меня тогда… То сейчас я просто замираю.
Мы замираем оба. И смотрим — каждый свое собственное представление, обрамленное как занавесом, полами одежды — белоснежной мужской рубашки и шифоновой персиковой блузки.
Блузка сдается первой — скользит с моих плеч и невесомо падает на пол. А Богдан неожиданно подхватывает меня снизу, под ягодицы — так что я теперь где-то высоко, кажется, что под потолком. Смотрю на него сверху.
А он смотрит на меня, запрокинув голову.
У меня кружится голова. А у тебя, Богдан?
Он опускает лицо. И его лицо оказывается у моей груди. Зарывается лицом в бежевое кружево. Целует — так, что руки мои, до этого лежавшие на его плечах, безвольно повисают.
Кто так делает, Богдан Тамбовский?!
А что, так можно было?
У нас так уже было?
А еще будет?..
И ответом на весь этот водоворот сумбурных вопросов — Богдан разворачивается и падает вместе со мной спиной на синее покрывало.
Этот падение? Это полет? Неважно. Головокружение становится необратимым.
Оно не отпускает меня.
Свет в номере по-прежнему горит, но ни за один предмет в интерьере я не могу зацепиться взглядом, чтобы вернуться в реальный мир.
Мой реальный мир сейчас — это он. Богдан. И он решает, что с нами происходит.
Что и как.
Как исчезает одежда. Какими горячими будут его губы и руки. Как они будут требовательны. Как им будет невозможно отказать. Как может прогибаться моя спина, повинуясь этим требованиям. Как широко могут разойтись мои ноги — по его желанию. Или уже по моему? Как особенно горячи его губы там. Как течет что-то огненное, вязкое, сладкое — по всему моему телу. Как оно может взорваться. Как этот взрыв Богдан будет сцеловывать. И как потом он сам ворвется в это огненное, вязкое, сладкое — резко, глубоко.
И как отдельным пунктом программы я буду врезаться ногтями — они у меня короткие, но я буду стараться изо всех сил — в кожу его спины. Со сладострастием — именно с ним — буду чувствовать, как царапаю его спину. Как буду представлять эти багровые полосы на его спине и плечах. Как буду впиваться зубами в мощное соленое плечо. А оно оказывается на вкус сладким.
Соленая карамель.
Соленая карамель.
Со-ле-на-я ка-ра-мель. Со-ле-на-я ка-ра-мель. Со-ле-на-я ка-ра-мель.
Только это и остается у меня в голове. И отстукивает там мощным, ритмом, который, в конце концов, затмевает все. И остается только шумное надсадное дыхание. Глухой стон мне в шею.