Как же это все-таки… унизительно для меня. И тут Богдан добавляет то, что переворачивает все мои мысли.
— Поэтому страдал молча.
Эти слова… Я их трактую однозначно, мгновенно, но… Но разве они могут быть правдой? Что и Богдан, тогда, десять лет назад, что-то ко мне чувствовал?!
— Страдал?!
Он прижимает меня к себе плотнее, касается губами виска.
— Может, громко сказал. Но ты мне нравилась. Очень.
— Из-за тортов, — от шока брякаю я.
— Не только, — мягко смеется он. — Ты мне просто очень нравилась. Может быть, я даже был в тебя… Не знаю! Но было нельзя.
— Почему?!
— Ну, я так тогда решил. Что раз ты еще школьница, да еще Сашкина сестра — мне с тобой мутить нельзя. Думал, подождать хотя бы до твоих восемнадцати. А там…
Сижу, медленно, со скрипом переваривая услышанное. Усваивается с трудом. Получается, и Богдан — тоже?.. Любил платонически школьницу, а трахал студентку?
Ну, кто так делает, Богдан Тамбовский?! Да еще выбрал для этого такую…
Но как же это все… Кажется невозможным!
— Ты это сейчас специально так говоришь! Чтобы мне не так обидно было. Что я по тебе безответно сохла! — это звучит инфантильно, я знаю, чувствую. Но слова Богдана слишком неожиданные. Я все никак не могу их переварить!
— Угу, — задумчиво тянет он. Гладит по плечу. — Слушай, а ты, получается, вещие сны видишь.
— В смысле?! — не улавливаю логику перехода. Голова кругом.
— Помнишь, ты писала мне, что я тебе снился. В красном пуховике, пушистой шапке, а вокруг снег, ветер, вьюга. У меня есть красный пуховик. И шапка из енота. А снег, ветер и вьюга тут в регулярном меню. Все, как тебе и приснилось. Только ты писала, что тебе было за меня страшно. Вот это лишнее.
И я снова вскидываю голову. Я не сразу вспоминаю эти свои дурацкие сообщения с левого аккаунта. А Богдан… Богдан их помнит. Значит… Значит, все правда.
Смотрю на него, открыв рот.
— Не надо за меня бояться, Ариша.
И закрывает теплым поцелуем мой приоткрытый от удивления рот.
Что-то круглое: торт, бублик, орбита планеты, колесо Сансары или галактика — я не знаю, любой вариант меня сейчас устраивает! — делает полный оборот. И все, наконец, замыкается. Встает на свои места. И становится понятно, зачем было тогда — и зачем сейчас. Только Богдан не дает мне насладиться моим только что обретенным полным знанием. Он все целует и целует меня. А потом прижимает снова к себе — крепко-крепко.
— Прости меня.
Я вообще не понимаю, за что ему сейчас у меня просить прощения. За то, что не проявил взаимности тогда, десять лет назад? А надо ли было? Были ли у нас шансы тогда? Я не знаю. Зато знаю, что сейчас все изумительно правильно.
— Тебе не за что извиняться.
— Я на тебя вчера накинулся… А тебе, наверное, нельзя.
Кто про что, а Богдан Тамбовский про секс!
— Ну… Да, — приходится соглашаться. Потому что-то врач что-то такое говорила. Про половой покой. И что беременеть нельзя полгода минимум. Про анализы. Про обследования. Про гормональную терапию. Я все это сейчас помню не то, чтобы очень четко. Единственное, что теперь ценю особо — предусмотрительность Богдана ночью. И еще одно я знаю четко. Половой покой — словосочетание какое смешное — это правильно. Ну, врачам виднее, конечно. Только покой душевный — он важнее. А для душевного покоя мне просто необходим Богдан. Рядом. Близко.
— Так и думал, — вздыхает он. — Давай, сходим к врачу.
— Мне кажется, тебе он уже не поможет. Ты безнадежен.
— А при чем тут я? — он явно не понимает, что я шучу. — Давай, найдем этого вашего… как их там… гинеколога. И сходим.
— Ты тоже?
— В коридоре посижу, — упорно не слезает с темы Богдан.
— Зачем?
— Чтобы убедиться. Что я тебе там… Не навредил.
Я прикрываю глаза. Я в шестнадцать не только вещие сны видела. Я еще и влюбилась в самого лучшего на свете мужчину.
Распластываю ладонь по его груди.
— Я нормально себя чувствую.
— А давай все-таки…
— А давай, ты меня снова поцелуешь?
Пока он раздумывает — хотя о чем тут думать! — приходится брать инициативу в свои руки. В общем, очень скоро становится понятно, зачем нужен такой огромный диван. На нем очень удобно целоваться в самых разнообразных позах. Но — только целоваться. Потому что еще выясняется, что Богдан фантастически упрям. И если он что-то решил, то сдвинуть его с этого невозможно. А он решил про половой покой — и упорно стоит на этом. Только целует мой живот, дует на места проколов, ужасается, просит прощения и снова целует.