– Встретимся на учительской стоянке, – раздается голос позади меня. Я поворачиваюсь и вижу Финча. Он стоит рядом, как ни в чем не бывало, засунув руки в карманы. Потом он так же беспечно удаляется, как будто вокруг нас нет никого – ни учителей, ни учеников, включая, между прочим, и самого директора Уэртца, который отчаянно кричит что-то в свой телефон.
Я еще несколько секунд колеблюсь, потом бросаюсь со всех ног на улицу, при этом сумка больно ударяет меня по бедру. Меня ужасно пугают мысли о том, что кто-нибудь пустится за мной вслед. Но возвращаться поздно, и я мчусь вперед во весь опор. Я нагоняю Финча, и вот мы уже несемся вместе, припустив что есть сил, и никто не кричит нам: «Стойте! Немедленно вернитесь!» Мне страшно, но одновременно приятно от осознания собственной свободы.
Мы пересекаем бульвар перед школой, бежим мимо аллеи, которая отделяет парковку от реки и делит весь город на две части. Наконец, мы останавливаемся в крошечной рощице, и Финч сразу же берет меня за руку.
– Куда мы направляемся? – задыхаясь, интересуюсь я.
– Вон туда, чуть дальше. Только тихо. Тот, кто первый начнет шуметь, должен будет просочиться назад в школу. – Он быстро говорит и стремительно перемещается вперед.
– Как это просочиться?
– Голышом. Только так можно просачиваться – когда на тебе нет одежды. По-моему, я все правильно объясняю.
Я аккуратно сползаю вниз к набережной, Финч беззвучно указывает путь, делая при этом вид, что это ему удается очень легко. Мы доходим до берега реки, и он указывает куда-то вдаль. Поначалу я не могу понять, что он хочет мне показать, но вот я замечаю какое-то движение. Это птица, довольно высокая, в метр, не меньше, с красным хохолком на белой голове, а все ее тело угольно-серое. Она ходит по реке на мелководье, что-то клюет и время от времени возвращается на противоположный берег, важно расхаживая там, как зазнавшийся джентльмен.
– Кто это?
– Это черный журавль, его еще называют журавль-монах. Единственный экземпляр на всю Индиану. Может быть, и на все Соединенные Штаты. Они зимуют в Азии, а это значит, что сейчас его от родного дома отделяют тысячи километров.
– Откуда ты узнал, что он здесь?
– Иногда, когда мне становится невыносимо оставаться вон там, – он кивает в сторону школы, – я прихожу сюда. Я часто купаюсь тут, бывает, что просто сижу на берегу. Этот приятель ошивается тут уже с неделю. Я поначалу испугался, что он ранен или заболел.
– Он заблудился.
– Ну-ну. Ты только посмотри на него. – Птица стоит на мелководье, что-то выклевывает из речки, потом заходит поглубже и начинает плескаться. Теперь журавль напоминает мне ребенка, балующегося в бассейне.
– Видишь, Ультрафиолет, он тоже путешествует.
Финч отступает на шаг назад, закрывая глаза рукой от солнца, которое пробивается сквозь густую листву деревьев, потом оступается, и под его ногой громко хрустит ветка.
– Вот черт! – шепотом ругается он.
– Ах, вот так? Это, наверное, означает, что теперь тебе придется голым просачиваться в школу?
Его лицо приобретает такое растерянное выражение, что я не могу удержаться от громкого смеха.
Он вздыхает, побежденно опускает голову и вдруг начинает раздеваться. Он снимает свитер, кроссовки, шапочку, перчатки, джинсы, хотя на улице сейчас довольно холодно. Каждый предмет одежды он передает мне, пока не остается в одних трусах. Тогда я говорю:
– Прочь и их тоже, Теодор Финч. Ты первый придумал про просачивание, а чтобы просочиться, надо раздеться догола. Именно так можно объяснить значение этого слова. И никак иначе.
Он улыбается, но не сводит с меня взгляда, и в этот момент действительно снимает трусы. Я удивлена, мне почему-то показалось, что он этого не сделает. Он стоит рядом со мной, первый голый парень, которого я вижу в своей жизни, и, похоже, его это ни чуточки не смущает. Он такой высокий и худощавый. Я смотрю на голубые вены его рук, на мускулы плеч, живота и ног. Шрам на его животе большой и красный.
– Конечно, было бы куда веселее, если бы ты тоже разделась, – заявляет он и неожиданно ныряет в реку, причем так аккуратно, что не тревожит журавля. Широкими взмахами он движется вперед, как член олимпийской сборной на соревнованиях, а я сажусь на берегу и наблюдаю за его движениями.
Он уплывает так далеко, что становится практически не виден, теперь я наблюдаю только размытое пятно вдали. Тогда я достаю тетрадь о наших путешествиях и записываю в нее историю о странствующем журавле и мальчике в красной вязаной шапочке, который плавает зимой. Я теряю чувство времени, и когда поднимаю взгляд, вижу, что Финч уже приближается ко мне. Он плывет на спине, сложив руки за головой.