Это же нечестно, втягивать ее в ментовскую рутину взрослого холостяка с кучей тараканов с бубнами в башке.
Если не получится, будет больно. А я очень не хочу, чтобы ей было больно. Гасить свет в ее глазах эгоистично. Машка, как редкая бабочка, за которой можно наблюдать издалека, чтобы не спугнуть, но заводить такую дома нельзя. Она погибнет.
И я. Я, блядь, тоже погибну!
У меня были отношения. Давно. Лет... Считаю на пальцах. Да, семь назад. Двадцать пять мне было. Она на три года помладше. Не критично. По началу это все было забавно. Мы трахались как кролики, я умудрялся опаздывать на работу, потом приелось, хотелось духовной близости. Вот этих всех великов, пикников. Да пусть даже клубов. А оно никак не срасталось, зато началась классика: «Ты не уделяешь мне время. Для тебя работа дороже».
Когда она исчезала с подружками в баре, просаживая мою оперскую зарплату, я даже радовался. Дома тихо, никто не делает мне мозги. И понял, что работа действительно оказалась дороже, а эти отношения сдохли, так толком и не начавшись. Переживал. Живой же, блядь! Привык к ней. Наверное, даже был влюблён. Неприятное чувство, когда ты без вины виноватый.
Она счастлива сейчас. Замужем, живёт в Питере, работает, пишет мне иногда. Я даже отвечаю, искренне за неё радуясь. А я не создан для семьи. У меня ее никогда не было. Тетя, к которой я приезжал на каникулы, да Макс. Но вот чтобы полноценное — именно семья. Точно нет. Я ж интернатовский. Откуда ей было взяться? Семьёй стала наша опергруппа. И я в этом вполне счастлив. Но Маша... Моя маленькая, красивая Заноза...
«Присвоил все-таки?»
Нет. С ней надо поговорить. Объяснить, что взрослый я уже дядька. Неподходящий ей.
Мечтать себе разрешаю. Во снах ее видеть, может в душе по утрам пошло фантазировать о губах в разного рода поцелуях. Но дальше ни-ни. Запрещеночка.
Приняв решение о серьёзном разговоре с Трофимовой, поднимаюсь, отряхиваю шорты и направляюсь к дому. Улыбаюсь. Когда принимаешь какое-то важное решение, становится легче. Макс заберет скоро эту Занозу и меня отпустит. Я ведь «лечиться» приехал. От неё. Будет возможность заняться.
У нас во дворе горит свет. На столе в глиняной чаще дымят травы, разгоняя насекомых. Лежит колода старых, потрепанных карт и стопка альбомов с фотографиями. Я не люблю их смотреть. Связь с предками выстроена другим образом. Через духовность, нашу память, истории, рассказанные из поколения в поколение, знания, а не чёрно-белые картинки.
На меня устремляется две пары глаз. Одни обиженные, вторые строгие. В уголках губ тёти я ловлю улыбку.
— Проветрился? — она ставит передо мной чашку с цветочками на белом боку и наливает в нее свежий травяной чай.
— Да.
— И как? — дуется Машка. — Понравилось?
— Понравилось, — хмыкаю я.
Это ж надо было додуматься! Проколоть колеса на велике. Еще и обижается теперь. Может это и к лучшему.
— Не ругайтесь, дети. Давайте-ка я расскажу вам одну историю.
— Тёть Нэль, я, наверное, пойду спать, — поднимаюсь из-за стола.
— Перетрудился? — ревниво фыркает Маша. Тетушка толкает ее локтем в бок, и Заноза затихает, насупившись и глядя на меня исподлобья.
— Посиди с нами, Ярик, — погладив Машу по плечу, просит тётя. И я сдаюсь.
Отпивая чай, слежу за морщинистыми руками единственной родственницы. Настоящая магия творится сейчас именно там.
Тётя Нэля берет карты, ловко перемешивает потертые пластинки и раскладывает на столе, глядя мне в глаза.
— Когда-то давным-давно, еще когда моя прабабушка была девочкой, жил в нашей деревне старик. У девочки была сила. Добрая, светлая. Она людей лечила, судьбы без ошибок рассказывала. А старика все злым колдуном звали. Его дом животные стороной обходили и птицы дугой облетали. Кто общался с ним, болел долго, к девочке шёл помощи просить. Она никому не отказывала. Люди ее любили, носили ей молоко, свежий хлеб, ягоды, сладости с кочующих ярмарок. А старик привез с ярмарки мальчика - подростка и всем сказал, что это его ученик. Но люди шептались, что сыном он ему был. Брошенным однажды. Старик учил его всему, что знает сам. Водил в лес за травами, к туманному озеру по ночам, чтобы парень умел говорить с душами, и строго запрещал общаться с той самой девочкой. Чужая она для них была. Да и маленькая, — тётя косится на Машку. — Дети взрослели. Старик тот совсем стал сдавать, а парень ничего не мог сделать. Есть вещи, которые не по силам изменить ни ведовством, ни магией — течение времени, старость. Но парень очень хотел спасти старика. Он был для него единственным близким человеком. Перепробовав всё, он решил нарушить запрет названного отца и пошёл к той девушке. Один день звал, второй и только на третий она к нему вышла. Неземной красоты, с длинной косой, — на стол ложится ещё одна карта, а ровный, мягкий голос тётки действует как легкий гипноз. — В расшитом рунами сарафане, — продолжает она, делая расклад явно для меня. — И парень понял, что пропал в ее бездонных карих глазах, — тётя Нэля тепло улыбается. — А девушка лишь улыбнулась ему и спокойно пошла в дом, которого сторонилась вся деревня. Она не спасла старика, но была с ним рядом, пока он уходил. Парень разозлился на нее, кричал, выгнал из дома названного отца, но каждый раз ноги сами вели его по знакомой дорожке. Точно туда, где жила та самая девушка. Он не хотел признавать, что это любовь. Никто не знает, почему. Может быть боялся. Может быть просто не понимал этого чувства или его затмевали злость и обида. Та девушка вышла замуж, родила дочку с таким же светлым даром. И вся деревня радовалась. Однажды, оставив малышку дома, девушка пошла к туманному озеру и больше не вернулась. Говорили, злой дух того старика ее утащил. Но я в это не верю. Ее душа превратилась в белого голубя, что долго парил над деревней. А парень засыхал от тоски и однажды он тоже пошел к тому озеру, чтобы признаться в своих чувствах. Над деревней еще долго видели двух белых неразлучных голубей.