— Никакая она, — перебиваю его фантазии. — Сходи в клуб и оторвись с телками. Бесогон пройдет.
Царь ухмыляется, а Привалов кривится. Я поднимаюсь, когда куратор заканчивает нудеть. По аудитории тут же пролетает гул. Все оживают. Нас пропускают, хотя мы идем с галерки. Так повелось, но на последней ступеньке передо мной опять выставляет задницу рыжая.
— У тебя какие-то проблемы? — поворачивается ко мне и гневно раздувает ноздри, когда отставляю её в сторонку.
Парни за спиной усмехаются. Остальные наблюдают за происходящим, затаив дыхание.
Смотрю на девчонку и понимаю, что оно того не стоит. Просто мелкая пакость на моем пути. Скашиваю взгляд на её испуганную подружку, которая таращится на меня так, словно впервые увидела. Мне не привыкать к повышенному вниманию, но сегодня оно вызывает лишь раздражение.
— Ты…?
— Лариса.
— Ларочка, — улыбаюсь ей на автомате, — объясни своей подруге, что к чему, а то я тороплюсь.
Серый улюлюкает им, а я иду к выходу. Мне еще в ТЦ заехать нужно, чтобы рубашку сменить. Домой уже не успею. Придется круг делать, а мама Мия не терпит опозданий.
— Вот же барана кусок, — летит в спину.
Серый строит удивленное лицо. Царь молчит. Из нас троих он практически не отсвечивает. Больше действий, меньше слов – его девиз. С Привалом иначе. У того язык, как орудие убийства.
— Огонь-девчонка! — улыбается Серега и до самой парковки не затыкается, описывая, как он ее драть будет в скором времени.
Идиот.
Отмахиваюсь от университета и его обитателей, попрощавшись с парнями. У меня остается двадцать минут на то, чтобы купить себе новую рубашку и приползти к матери на коленях с розой в зубах. Она тает, когда я к ней подлизываюсь. Прием рабочий с детства.
По пути забегаю в цветочный и беру одну красную розу с длинным стеблем. Шипы прошу оставить. Не моя прихоть. Мама Мия у нас со странностями.
В машине переодеваюсь и с отвращением смотрю на испорченную ткань.
Кривлюсь.
Сучка рыжая. Испоганила вещь, которая нравилась. Мне её Лиса дарила на день рождение. Аккуратно складываю и оставляю на пассажирском сиденье спереди. Отвезу в химчистку. Вроде просто тряпка, а на душе гадко становится при мысли, что выброшу подарок сестры.
Порог «Гавани» переступаю за одну минуту до дедлайна. Мама сидит за столиком у окна и хмурится, рассматривая пейзаж. Делаю два шага в её сторону и натягиваю улыбку на лицо, потому что Мария Степановна замечает меня.
Пара мгновений, и вот я уже целую её в щеку.
— Прекрасно выглядишь, мам, — отдаю розу, которую она с наигранным равнодушием принимает.
По глазам вижу, что ей нравится такой подход, словно мы не собачились пару дней назад.
Доброжелательны настолько, что скулы сводит. Устраиваюсь напротив нее.
— Мальчик мой, — гладит подушечками пальцев нежные лепестки розы, — приятно все-таки, когда хоть один ребенок ценит то, что для него делают.
Проглатываю обиду за Алиску вместе со слюной. Я не в том положении, чтобы выделываться. Раз дал слабину. Теперь моя сестра-близнец где-то скитается вместе со своим отбросом. Я наказан. Вместо хорошего учебного заведения в Германии местная «клетка». На кредитной карте установлен лимит в сто тысяч. Если хорошо себя веду, то его увеличивают. Последнее время особо не выделяюсь. Сумма удваивается.
— Что-то случилось? — вырываю её из размышлений и меняю тему.
Если продолжать беседу об Алисе и её убогом парнишке, то ничем хорошим наша встреча не закончится.
— Разве нам нужен повод, чтобы вместе пообедать? — надменно изгибает бровь.
— Нет, — пожимаю плечами с той же полуулыбкой.
Мама фыркает.
Не бывает у нас собраний без повода, и она это знает. Раз начинает нападать словесно, значит стоит опасаться того, что грядет после.
— Нам две чашки черного кофе без сахара, — отправляет официанта, не дав мне сделать заказ.
Я бы со сливками выпил и с сахарозаменителем хотя бы. Горечь не по моей части, но разве мама Мия интересовалась моими вкусами?
— Костя, в нашей семье в последний год происходит что-то страшное.
Как по мне, так у нас с рождения все страшно.
Киваю и тянусь к чашке, которую приносит официант.
— Ты уже не маленький мальчик, пора задуматься о будущем, — делает глоток бодрящего, и я копирую её движение.
Внутри все замирает в ожидании. Противное ощущение, стоит признать, словно мне пять лет, и я жутко накосячил – запачкал мамин любимый ковер, или разбил вазу мячом.