– Зовите меня просто Ева, – предложила она.
Гостиная располагалась в глубине дома, маленькая, квадратная, с дверью, выходящей в садик. Двухместный диван, кресло, из одного гарнитура; фарфоровые собачки на отделанной плиткой полке над газовым камином с нарисованным пламенем в топке.
– Посидите здесь, а я чайник поставлю. А потом поговорим, нам с Эйнджел есть о чем поговорить.
Выпили по нескольку чашек чаю, съели по сандвичу с ветчиной и куску марципана – магазинный, конечно, но почти такой же вкусный, как домашней выпечки («Я вам точно говорю, просто прекрасный марципан!»), – а потом миссис Брэнском с интересом слушала рассказы Эйнджел – с купюрами, естественно, – об их работе то там, то сям, о поездках с бродячими парками аттракционов. А то, что Шейн почти все время молчал, что ж, он всегда такой с малознакомыми людьми, стесняется, молодые люди, они такие…
– А теперь вы просто путешествуете, так? Устроили себе каникулы? Чтоб немножко побыть друг с другом?
– Да, мама, – ответила Эйнджел. – Точно.
– И куда теперь направляетесь?
– Мы еще не решили. Думали, может, задержаться здесь на несколько дней. Хочу показать Шейну здешние места, где я росла. Ну, город и все такое.
– Тебе было хорошо здесь.
– Ага.
Шейн испугался, что она опять заплачет.
– Ты, значит, теперь не берешь детей на воспитание? – спросила Эйнджел.
– Нет, милая, больше не беру. Стара стала. Теперь я тут совсем одна. – И затем, понимая, к чему ведет Эйнджел, предложила: – У меня наверху комната свободна. Если хотите тут задержаться. Она маленькая, конечно. Кровать односпальная. Но, мне кажется, вы не прочь и так поспать, тесно прижавшись друг к другу.
– Спасибо, мам. Это здорово! Правда, Шейн?
– Ага, здорово.
– Значит, договорились. – Ева помассировала себе ляжки, словно тесто раскатывала. Через несколько минут, когда последние кусочки марципана были доедены, она сказала: – Это, наверное, утомительно – путешествовать? Если кто-то из вас хочет принять ванну, горячей воды полно.
Всякий раз, когда они поворачивались в постели, кровать скрипела. Матрас был тоненький, почти как вафельное полотенце.
– Знаешь, я на ней раньше спала, – сказала Эйнджел.
– Лучше уж на траханой улице спать.
– Шейн, ну как ты можешь!
– Так и могу.
– К тому же она ведь нам услугу оказала, ведь так?
– Ну, так.
Они разговаривали шепотом, чтоб никто не подслушал. За несколько минут до десяти Ева Брэнском выключила телевизор и объявила, что идет спать.
– Не могу смотреть эти нынешние программы новостей. Все время что-нибудь ужасное: землетрясения, убийства… Можете оставаться наверху сколько захотите. Есть молоко, если хотите выпить на ночь. – Она широко улыбнулась, мягкой улыбкой. – Чувствуйте себя как дома.
Шейн и Эйнджел вовсе не горели желанием смотреть программу новостей. Они посидели в гостиной, может быть, минут пятнадцать, прислушиваясь к звукам из ванной наверху, а потом и сами пошли спать.
– Ты сколько у нее прожила? – спросил Шейн.
– Три года, чуть больше, – ответила Эйнджел. – С девяти до двенадцати лет. Тринадцатый как раз пошел. Она мне на двенадцатилетие велосипед подарила, как сейчас помню. Подержанный, правда, но мне было все равно. Пришлось бросить его здесь, когда я уехала.
– А зачем? Уехала зачем? Тебе ж тут было так хорошо, почему ж ты не осталась?
Эйнджел потеребила неровные пряди своих волос.
– У нее тут еще один парень жил, Йен его звали. Старше меня, ну, года на два. И он начал… ну, понимаешь, приставать ко мне. Я хотела сказать маме, но мне было как-то неудобно. Трудно. Да она и не стала бы слушать. Во всем остальном с ней было просто отлично, во всем остальном, кроме этого… В конце концов я как-то порезала его стеклом. И меня отсюда забрали. Мама не хотела меня отдавать, просила, чтоб мне дали еще один шанс, но они и слушать не стали. И тогда меня отправили в сиротский приют. В детский дом. Там я себе вены порезала.
Она придвинулась еще ближе к Шейну, и он поцеловал ее, сначала просто сочувственно, а потом и не только. И опять Шейн запустил ей руку между ног, и опять она сказала: «Не надо».
– В чем дело? У тебя месячные, что ли?
– Нет, просто… Тут не надо.
– Почему это вдруг?
– Тут, в этой постели, не надо.
– А что тут такого?
– Мама услышит.
– Она тебе вовсе не мама.
– Ну, ты же понимаешь, о чем я!
– Она что, думает, ты все еще девственница, так, что ли?
– Не говори глупости!
– Это ты говоришь глупости!
– Ох, Шейн…
– Ну?
– Давай не будем ссориться, а?
Шейн медленно выдохнул.
– Ладно. О'кей. Извини. Просто я…
– Я понимаю.
Немного погодя он повернулся и лег на спину, и она помогла ему утешиться собственной ладошкой.
Утром Ева Брэнском осведомилась, как они спали, провела их в аккуратную кухоньку, где уже был накрыт завтрак на двоих, накормила корнфлексом и вареными яйцами, по два каждому, и огромным количеством тостов, причем один кусочек – для Эйнджел – порезала тонкой соломкой.
– Солдатики, помнишь?
– Конечно.
– Ну, ешь. Тостов ешьте сколько хотите. Чай заварен.
– А ты сама, мам?
– Я уже поела.
Через несколько минут Шейну захотелось в туалет. И он обнаружил Еву на лестничной площадке наверху, возле телефона, с трубкой в руке. На маленьком круглом столике рядом лежал утренний выпуск «Мейл», развернутый так, что была видна его собственная фотография на второй полосе.
– Сука!
В ее глазах заплескался ужас.
– Сука проклятая!
Он ударил ее ладонью по лицу, она вскрикнула и отпрянула назад, он выхватил у нее телефонную трубку и ударил ее этой трубкой по голове, над ухом.
Ева вскрикнула и опустилась на пол.
– Шейн! Какого черта ты там делаешь?!
Эйнджел схватила его за руку, но он оттолкнул ее.
– Она заложить нас хотела! Понятно? Сукина дочь!
Ева что-то забормотала, и когда он наклонился над ней, закрыла лицо своими полными руками.
– Шейн, не надо! Ох, мама, мама…
Эйнджел присела на корточки между упавшей женщиной и Шейном, но он схватил ее за запястье и оттащил в сторону.
– Шейн, не надо! Прошу тебя, больше не надо!
Он отвел назад ногу и пнул Еву в бок.
– Шейн!
– Ладно, пошли отсюда. Сваливать надо.
– Ее нельзя так оставить…
– Сука! Чтоб ей сдохнуть!
Не прошло и пяти минут, как они выбежали из дома и помчались по улице. Шейну пришлось чуть ли не тащить Эйнджел за собой, она шаталась, но все равно бежала, с рюкзаком на плечах и с сумками в обеих руках, смахивая на бегу слезы.
42
– Что на тебя нашло? – спросил Шейн. Они стояли на обочине шоссе Нантуич – Рексем, на южном выезде из Кру.
– Ничего, – ответила Эйнджел.
– Да ну? Тогда с чего это у тебя такая рожа?
– Какая?
– Как лошадиная задница. И молчишь все время.
Эйнджел отвернулась, но он повернул ее лицом к себе.
– Ну?
– Я о маме думаю.
– Она тебе никакая не мама, чтоб ей провалиться! И никогда тебе мамой не была!
– Ты же знаешь, что я имею в виду.
– Она нас заложить хотела!
– Шейн, ты же мог ее убить!
– Так ей и надо, мать ее!
Эйнджел выплеснула на землю остатки чая из стаканчика и пошла прочь; он за ней на этот раз не последовал. Мимо них, по ту сторону живой изгороди из боярышника, пролетали машины, не так уж много. Погода явно менялась, на западе сгущались облака, температура падала.
Шейн посмотрел на Эйнджел – она стояла, опустив голову, там, где начинался луг и росла трава, волосы такие короткие, что едва шевелятся под ветром. У него что-то перевернулось внутри, захотелось пойти туда, где она стоит, обнять ее, сказать, что все будет хорошо, но вместо этого он остался стоять где стоял.
Медленно подъехал грузовик с прицепом, на котором стояли шесть новеньких автомобилей «шкода-фабия» – синие, красные и зеленые, все сверкающие. Водитель, спрыгнув на землю, уставился на Эйнджел, а она на него. Полчасика с ним прямо в кабине, и она заработает полсотни фунтов, может, даже больше. Деньги, вот что им нужно; то немногое, что у них было, уйдет очень быстро.