Извилистые улочки, таинственные подвесные фонари – городок словно сошел с холста эпохи Ренессанса. Я была очарована, что, конечно, не укрылось от Арчи и подвигло его на новые «свершения». Он сделался даже красноречивее, чем прежде, и обходительности ему было не занимать.
Отсутствие электричества он умело восполнил пылающим камином да уютно подрагивающими огоньками канделябров, а проблему с водой решил, посовещавшись с братьями-близнецами, вхожими в салон Эсфири и завоевавшими сердца великосветских дам не столько своими манерами, сколько полезными в хозяйстве изобретениями.
По вечерам мы с Арчи устраивались на диванчике у камина, закутывали ноги в плед – и наступало время сказок, потому что рассказы «мистера Стайла», как я называла его в моменты особого расположения духа, были для меня сродни волшебным преданиям.
«Праздников в стране Западных ветров, – умиротворенно повествовал он, – ровно столько, сколько месяцев в году. Первое число каждого месяца – непременно какое-нибудь торжество. Возьмем, к примеру, чароний (по-вашему, ноябрь).
Первого чарония король Юлий вместе со своей свитой чинно выезжает из дворца, чтобы лично внести лепту в развитие местной науки. Он посещает институты – их в городе всего три. Не обходит стороной и биохимическую лабораторию, что за городской чертой. А вечером во дворце не смолкает музыка, кружатся в вальсе директора институтов, пьют за здоровье и процветание заведующие кафедр.
На пиршество Юлий обычно созывает всех, кто хоть сколько-нибудь связан с наукой или только готовится ступить на сей тернистый путь. Так отмечаем мы день Светлого ума. Или вот возьмем, например, вернилий (на твоем языке значит май). Первый день вернилия – праздник Ветра. Не знаю, как у вас во Франции, а у нас ветер – не безликое явление. Воздух, конечно, перетекает туда-сюда, этого никто не отменял.
Но, хочешь – верь, хочешь – не верь, летают в вышине да таятся под покровом лесных крон дивные, незримые создания. Тучи пригоняют они, зонты из рук вырывают тоже они. А пару раз мне даже привелось слышать их неистовый хохот. В день Ветра горожане вместе с королем и его подданными дружно выходят в поля и запускают воздушных змеев.
А потом, как издавна повелось, прямо на поле, под огромным шатром, дается бал. И тут уж все, кому не лень, – и простолюдины, и высшее сословье – пускаются в пляс».
Голос Арчи становился мягким, делался словно бы глуше. Глаза мои заволакивало пеленой, и на пороге уютно окутывающего сна я чувствовала нежное прикосновение пальцев к моей щеке.
На следующий день ему вздумалось навестить Эсфирь, и мне ничего не оставалось, как, прихватив Пуаро, следовать за ним к оперному театру. В шаге от театра, облицованный мрамором и «охраняемый» целым ансамблем гипсовых изваяний, высился ее особняк. Пуаро был решительно против столь раннего визита, и из его сумбурной болтовни я вынесла, что дома его ждет неотложное дело.
– Это какое-такое дело? – прищурился Арчи, услыхав ворчание моего питомца. – Наловчился писать пером – и сразу дела у него появились. Вишь, какие мы резвые!
Тот бросил на Арчи недружелюбный взгляд, насупился и замолчал.
– Ты, приятель, погоди дуться. Вот мы сейчас у Эсфири позавтракаем, новостями обменяемся – а там, глядишь, и братья-изобретатели подтянутся. Мне их о вашем воздушном агрегате порасспросить нужно.
– А я, – буркнул Пуаро, – может, вовсе и не желаю во Францию возвращаться! Что я там такое? Безмозглый пес, которому только спать да из миски лакать. Никакого разнообразия. А здесь я равноправный член общества. Что на бал, что в библиотеку – добро пожаловать.
– Да, тут я тебя понимаю, – ухмыльнулся Арчи. – Но что-то мне подсказывает, наша Жюли другого мнения. Согласись она обосноваться в городке – и я без малейшего зазрения совести отбросил бы заботы о летательном аппарате.
Он выжидающе поглядел на меня.
– Ну, уж нет, так не пойдет, – ультимативно заявила я. – Раз уж взялся помогать, так помогай до конца. Я хочу домой и свои планы менять не собираюсь.
Как бы ни пленяла уютом и зеленью страна Западных ветров, Франция (Париж, улица Перголеди, дом двадцать восемь «А» – повторяла я про себя в надежде, что, когда у меня окончательно отшибет память, эта информация останется хотя бы на ее задворках)… Так вот, Франция была для меня в тысячу раз милее и дороже.