“У извозчиков и прочих “слуг народа” – особая привилегия. Орут и гремят, где хотят и когда хотят. Не правда ли, парадокс?”
Пока я сражалась с тугим механизмом зонта, пока Арчи, перебирая ключи, колдовал с замком под аркой своего особняка, меня пронзила внезапная мысль: почему никто не путается у меня под ногами? Куда подевался вечно недовольный и вечно сердитый Пуаро?
– Пос-слушай, – проговорила я, стуча зубами от холода. – А как долго обычно остывает Эсфирь?
– Всё зависит от силы накаливания, моя милая, – уверенный в своей неотразимости, отозвался тот. – Интуиция подсказывает мне, что сегодня к ней лучше не соваться. А почему ты спросила?
– Понимаешь, я тоже кое-что у нее забыла. Вернее, кое-кого…
– А-а-а! – заулыбался Арчи, справившись с замком и подняв на меня глаза. – Так мы с тобой два сапога пара! Признаться, – сказал он, отворяя дверь, – мне даже на руку, что этот маленький проказник остался у нее. Авось чего разузнает, разнюхает. Не дает мне покоя предчувствие, что Эсфирь и ее дружок наворотят глупостей.
– Дружок – это Рифат, значит? – отважилась спросить я.
– Не упоминай при мне его имени! – вздрогнул он. – И думать о нем забудь! Существует поверье, что если просто устремить к нему мысли, то можно распрощаться с собою прежним. Боюсь, Эсфирь уже подпала под его чары…
Больше в тот день мы о ней не заговаривали, и я всячески старалась не думать о Рифате, убивая время за вышиванием, примеркой платьев из гардероба тетушки Арчи и бесцельными блужданиями по комнатам его просторного дома.
В одной из комнат, предназначенной для хранения бумаг и прочих письменных принадлежностей, я обнаружила раскрытую книгу – под столом, что сразу же позволило сделать мне верные выводы.
Эта книга представляла собой не что иное, как дневник Пуаро. Любопытно почитать, что нацарапал в ней лохматый паразит. Наверняка что-нибудь крамольное…
Первые две страницы были сплошь усеяны закорючками – решил попрактиковаться в чистописании, а заодно отбить интерес у случайного читателя. Со мной его хитрость не пройдет. На третьей странице начинался связный текст. Впечатления от похода в оперу, двадцать первого симендрия (по-нашему, октября):
“Певичка орала как оглашенная. Будь у меня помидор или кочан гнилой капусты – непременно запустил бы им в эту бездарщину! – Клякса. – Ужин при свечах был просто великолепен. – Клякса. – Месье Стайл засматривался на мою хозяйку. Чувствую, прилипнет он к ней, как банный лист”.
Дальше я читать не стала. До того муторно! Отвернула страницы, как они лежали изначально, – не хватало еще, чтобы хвостатый обормот что-нибудь заподозрил. А он заподозрит, ох, заподозрит! Нюх у него отменный, да и мнительности не занимать.
Впрочем, от последствий подобного рода есть одно надежное средство под названием парфюм. Пошарив на полках, я нашла, что искала: стойкие цветочные ароматы способны охладить пыл любого сыщика, а уж флакончик “теткиных зловоний”, как Арчи часто именовал духи своей родственницы, в таком деле просто незаменим. И хоть я ни разу не встречалась с его теткой, охотно отправила бы ей с посыльным пару коробок конфет.
Благо, никто не застал меня за сим предосудительным занятием, и, когда я покончила с распылением духов, радостный настрой у меня прямо-таки зашкаливал. Наверное, точно так же чувствует себя преступник, которому удалось замести следы.
До ужина я проболталась в оранжерее, где личный садовник Арчи выращивал редкие виды растений. Диковинные даже для наших краев деревца поражали гладкостью стволов и необычайной формой листьев, а огромные розовые и голубые бутоны, таившие в себе нежность южных ночей, вот-вот должны были явить миру свою девственную красоту.
Я пообещала себе, что ни в коем случае не пропущу время их раскрытия. Но тут, как назло, в оранжерею собственной персоной явился Арчи и, невзирая на отчаянные сопротивления с моей стороны, вывел меня на лестничную площадку.
– Что-то срочное? – спросила я, пылая праведным гневом.
– Блюда готовы, – сквозь зубы процедил тот.
– Блюда могут и потерпеть, – подражая ему, ответила я.
– А еще у нас непрошеный посетитель, – добавил Арчи, как будто посетитель, по сравнению с остывающими яствами, нечто второстепенное и несущественное.