– Ты слишком строга с ним, – прошелестела Эсфирь.
– С кем? С этим негодным псом?
– Нет, с Арчи. Он, может, и строит из себя пижона, да только это всё напускное. У Арчи светлая душа.
– Пойду, что ли, на рояле поиграю, – сказала я. Не нравятся мне разговоры о чужих душах, что поделать?
Сев за рояль, стала наигрывать мотивчик, запомнившийся еще с музыкальной школы.
Полное выздоровление наступило лишь через три дня, а до этих пор Эсфирь провалялась в постели и почти ничего не ела. Головная боль и частые мышечные судороги мешали ей спать. Иногда ночью у нее поднималась температура, и я вскакивала, чтобы помочь сбить жар. В общем, одно я уяснила определенно: отравиться зельем перевоплощения – это вам не прошлогодние консервы съесть.
Глава 13. Адель и рукавицы
Наши с Эсфирью прогулки по городу Пышнолистному оказались плодотворны. Мы глазели на мраморные фонтаны и местные достопримечательности, облазили музей Простого Искусства и познакомились с некоторыми интересными личностями. Одной из таких личностей была Адель.
Одним искрящимся морозным днем я заметила ее на улице – за ней грациозно двигалась процессия в виде одной-единственной кошки. Эта серая полосатая кошка и Адель были неразлучны, прямо как когда-то мы с Пуаро.
– Погляди, – шепнула мне Эсфирь. – Что она делает?
– А что такого? – удивилась я.
Адель раздавала нищим варежки. А еще шапки и шарфы.
– Бедняжка Адель. Никому-то она не нужна, – пробормотала рядом со мной интеллигентная пожилая дама, завернутая, как букет увядших роз в бумагу, в плотную шерстяную шаль. Когда я обернулась, старушка уже ковыляла прочь.
«И как это Адель может быть ненужной? – подумалось мне. – Вон, сколько людей нуждается в ее заботе!»
На площади, возле солидного здания городской оперы, собралась, наверное, вся беднота. Мы с Эсфирью медленно шли за Аделью и видели, как мало-помалу тощает ее битком набитая сумка. Из сумки появлялись то рукавицы, то шапки – и перекочевывали в руки к стучащим зубами старикам и старухам. Адели в ноги кланялись пьянчуги с испитыми лицами и уличные художники, которые зимой едва сводили концы с концами. Ее дергали за пальто чумазые детишки. Кошка на них шипела и угрожающе выгибала спину дугой.
Мы наблюдали за Аделью ежедневно во время прогулок. Как-то раз, когда в ее сумке стало совсем пусто, ее подозвал какой-то старик. Морщин на его лице было так много, что, казалось, оно вот-вот рассыплется в пыль.
– Не найдется ли чего-нибудь и для меня? – прошамкал старик, дрожа от холода.
– Увы, – вздохнула Адель. – Ничего не осталось. Хотя постойте-ка…
Она повесила сумку на плечо, сняла с себя толстый красный шарф и бережно обмотала вокруг шеи старика.
– Грейтесь, дедушка, – сказала она и, подняв воротник пальто, двинулась прочь.
– Надо же, какая жертвенность, – поразилась я.
– Надо же, какая жертвенность! – вместе со мной воскликнул кто-то. Этим кем-то определенно была не Эсфирь. Голос принадлежал мужчине. Обернувшись, я увидела группу франтовато одетых молодых людей. Они нагло дымили папиросами и гоготали. Типичная кучка задир.
– Что, влюбился? – Приятель толкнул локтем парня, который восклицал.
– Ничего подобного! – возмутился тот.
– Иди, давай, догоняй. Эта милашка любой графине фору даст, – издевательски проговорил сосед. – Вон какая походка! А личико-то прямо ангельское! Иди, говорю, лови момент.
Пока юноша колебался, «милашка»-Адель свернула за угол и благополучно скрылась.
Следующая неделя была такой скучной и унылой, словно нас опять затянуло во временной коридор. Часы ползли со скоростью черепахи. Юлий устраивал у себя в резиденции приемы заграничных послов, директоров шоколадных фабрик и швейных мастерских. Адель бродила по городу, избегая шумных компаний и всё так же раздаривая неимущим шапки, шарфы и варежки, а ее кошка неизменно держала хвост трубой и при всякой возможности злобно выгибала спину.
Из-за этого беспросветного однообразия на меня стали нападать поочередно то бесцветная хандра, то жажда убежать, куда глаза глядят. Последняя подвигала меня на поступки не совсем адекватные. Например, я могла запросто уйти из королевского дворца на день, а то и на два, вернуться, как ни в чем не бывало, и отвечать на расспросы Эсфири загадочным молчанием. О нет, она не узнает, что я наведывалась в пустой оперный театр (тайные ходы и незапертые дверцы, как же я вас обожаю!), где подолгу блуждала в темноте или слушала редкие репетиции оркестра, лежа на сидениях бельэтажа.