— Уверена? — спрашивает ректор.
— Как никогда, — говорю я и забираю папку с личным делом.
Первый шаг к противостоянию отца сделан, дальше я буду играть по своим правилам. Пару гонок и уедем подальше от всего этого говна и конченого отца. Я справлюсь, работу найду нормальную, да хоть какую, главное жить в спокойствии и не бояться, что однажды я не найду сестру дома, а в рабстве у Сабурова. Жаль, что с мединститутом придётся прощаться, но я всегда могу восстановиться.
— Охренела?! — орёт отец, врываясь в мою комнату.
Диана вздрагивает и вжимается в кресло, где пишет какой-то реферат.
— В край, а что? — не отвлекаясь от экрана телефона, спрашиваю я его. Слышу, как часто он дышит, и, если честно признаться самой себе, мне страшно, но не время сдаваться.
— Какого хрена? — Он делает шаг в мою сторону.
— А что такое, папочка? Не нравится, когда идут против твоего слова? — усмехаюсь я, а он делает ещё шаг в мою сторону.
— Играешь с огнём, сучка. Думаешь, забрала документы из университета, разбил пару ментовских тачек, и это что-то изменит?
— Да, изменит, ты же так печёшься о своей репутации. Так пытаешь доказать миру, что ты идеальный родитель, и дети у тебя идеальные, прямо отец столетия. Это только начало, я сделаю всё возможное, чтобы опозорить тебя на весь мир! — выплёвываю я ему в лицо.
— Тупая как пробка, — смеётся он. — Ну мы ещё посмотрим, — с этими словами он выходит из моей комнаты.
— Тин, зачем ты его злишь? — шёпотом спрашивает Диана.
— Так надо, — отмахиваюсь я.
Я заберу у него самое дорогое — репутацию. Его больше ничего не волнует, кроме этого. Я прекрасно помню, как он строил из себя жертву и убитого горем мужа и отца, когда мать умерла. Как выдавливал из себя слёзы перед журналистами, которых сам же и вызвал на похороны матери, устроив целое представление, а ночью бухал и трахал баб. Как он тащил нас на аттракционы, а из кустов щёлкали фотографы, которым он заплатил, чтобы потом писали в газетах, какой он хороший отец и что много времени бедным детям уделяет. Диана радовалась, так как ничего не понимала, думала, папа её любит, а папе было плевать. Как только дело было сделано, он и не смотрел в нашу сторону.
И всё шло по плану, оставалось немного до того, как мы с сестрой уедем отсюда. Пока однажды я не села в свою машину и мне закрыли рот какой-то тряпкой, а очнулась я в самолёте и офигела. Ничего не понимая и не до конца пришедшая в себя, я шла за пассажирами к проверке паспортов, пытаясь разобрать, куда прилетела и какого чёрта вообще.
— Пройдёмте с нами, девушка, — говорит на английском азиатской внешности мужчина в форме полицейского, когда я прошла через рамку металлодетектора.
— Зачем? — спрашиваю я севшим голосом, но за ними иду.
Ответа не последовало.
Меня толкнули в комнату для допросов, где на столе была открытая сумка.
— Это ваш багаж? — тычет в ту самую сумку полицейский.
— Нет, — мотаю головой, так как в первые вижу эту вещи.
— На ней ваше имя, — уверяет он меня.
— Это не моё! — возмущённо говорю я.
— Не советую врать, это вам не поможет, — продолжает уверенно говорить. — Мы нашли в вашей сумке наркотики, так что вам лучше самой всё рассказать.
— Да что мне рассказать?! — взрываюсь. — Какие, к чёрту, наркотики?! Что вообще за чертовщина происхо… — удар под дых прерывает мои возмущения.
— Загорская Кристина, вы арестованы за наркоторговлю.
Меня скручивают, надевают наручники и выводят из комнаты.
Без каких-то дополнительных объяснений, кроме «вы арестованы за наркоторговлю», я не получила. Меня привезли в местный полицейский участок и закрыли в камеру с какими-то бомжами. А «местное» — это Бангкок, я тут отдыхала год назад, то есть мне конец! В этой стране законы касаемо наркотиков жуть просто, может доходить до смертной казни, но мне это, скорее всего, не грозит, так как в якобы моей сумке нашли пакетик марихуаны. Что значит, если мне память не изменяет, сто тысяч в их валюте, а это двести тысяч с копейками наших, и год в тюрьме без помощи адвоката, что вряд ли у меня волшебным образом появится.
Спасибо, папочка постарался. Что это его рук дело, я не сомневаюсь, у него друг здесь живёт наркоторговец, и всё ясно как белый день — я отсюда не выйду. И плевать мне, год — это не так уж и много, если сравнить со смертной казни, но вот что будет с Дианой за это время, я боюсь представить. И это единственное, что меня мотивирует, я должна выбраться отсюда. Чёрт знает как, денег у меня, конечно, нет, да и со взятками тут туговато. Но придётся что-то придумать.