— Вот и славно, — всё так же обманчиво мягко воркует старик. — Пока ты живёшь в моём доме, и на моём обеспечении, будь добра соблюдать мои правила и установленные порядки. Неуважения я не потерплю.
Молча беру вилку и старик, недовольно цыкнув, всё же сдувается. Весь ужин проходит в уже привычном напряжённом молчании и уже позже, когда все расходятся, Константин Раевский впервые за несколько прошедших дней обращается ко мне:
— Пройдём ко мне в кабинет, Алина.
Он бросает фразу, даже не остановившись, едва взглянув на меня, и это пренебрежение задевает. Потоптавшись на месте, я всё же иду вслед за своим отцом, чувствуя на спине пристальный взгляд его жены.
Мы входим в единственную дверь первого этажа, расположенную за мягкой зоной, и оказываемся в просторном помещении с видом на сад. Раевский минует широкий стол из лакированного дуба, подходит к панорамному окну и указывает на чёрный кожаный диван, расположенный у стены.
— Присядь, — бросает коротко, и так же не глядя в мою сторону.
Словно ему в тягость вести со мной диалог. Молча подчиняюсь, чувствуя, как от смущения горят щёки. Я как никогда чувствую себя нежеланной и навязанной в этом доме.
В первую минуту никто из нас не произносит ни слова. Я рассматриваю строгий интерьер кабинета, выполненный в тёмных тонах, изучаю абстракцию черно-белых линий на противоположной стене, сливающихся в угловатый узор, а Раевский смотрит на сад.
— Ты очень похожа на свою мать, — говорит, наконец, и поворачивается ко мне.
За столь малое количество раз, когда этот мужчина удостоил меня взглядом, удивительно, что он вообще обнаружил наше сходство.
— Я знаю, — жму плечами, стараясь не вспоминать сейчас маму: её добрые любящие глаза и улыбку.
— Тебе следует знать, что я не был в курсе её беременности, когда мы расстались, — добавляет, помедлив.
— А она? — горько улыбаюсь. — Она была в курсе, что у вас есть жена?
— На тот момент я не был женат, — он спокойно поправляет меня.
Я ничего не понимаю. Ведь сын Константина и Людмилы старше меня. С Анжелой мы вообще ровесницы. Но с вопросами не лезу, а мой отец тем временем продолжает:
— Увы, от ошибок не застрахован никто. У нас с твоей мамой всё равно ничего бы не получилось. Я был влюблён в Людмилу.
Губы кривятся в горькой улыбке, и я отворачиваюсь.
— Вряд ли я смогу вас понять, но спасибо за честность.
— Тем не менее, я постараюсь объяснить. — Раевский вздыхает, выдерживая паузу. — Ты уже наверняка поняла, каким сложным человеком является мой отец. Твой дед. Он долгое время не принимал мою невесту. Его не устраивало, что я полюбил женщину с ребёнком. В какой-то момент Людмила не выдержала его давления и уехала, расторгнув нашу помолвку. А я попытался принять её решение и… познакомился с твоей мамой. Но в итоге, не выдержал и двух месяцев. Уехал за невестой, и мы поженились.
Молчу, слушая его откровения. Становится совсем обидно и больно за маму. Она у меня была настоящей красавицей, однако влюбилась не в того…
— О тебе я узнал спустя год после свадьбы. Мы с твоей мамой договорились, что всё останется в тайне. Я помогал материально и старался обеспечить тебе достойное обучение. Мне жаль, что она умерла. И что ты узнала обо всём так.
— Почему я здесь? — спрашиваю тихо.
— Что?
— Вам ведь неприятно моё присутствие в вашем доме, — говорю прямо. — Никому неприятно. Почему вы всё-таки решили признать меня? Вы ведь даже ни разу не захотели со мной встретиться.
— У меня нет к тебе неприязни, Алина, — отвечает помедлив. — На фоне скандала твой переезд был необходим.
— Значит, когда всё уляжется, я смогу уехать?
Раевский хмурится, не глядя на меня. Отходит от окна и садится в кресло напротив. Двигает ко мне тонкий конверт по стеклянной столешнице журнального столика.
— Здесь твоя карточка. На ней определённый лимит, который я буду пополнять раз в месяц. Постарайся в него укладываться. Для карманных расходов сумма более чем приличная. А что будет дальше — поживём, увидим.
— И всё же…