— Фу! Какое же ты животное, придурок! — обозвав меня, она несется к двери.
— Ага, и тебе того же, — развязно бросаю вслед. — Давай катись отсюда.
Я провожаю ее взглядом, разглядывая сзади. Такая маленькая, но все, что надо, на месте.
— Жень, подожди, не слушай его! — кричит Макс, но девушка игнорирует его, скрываясь за дверью.
— Хватит к ней подмазываться! — морщусь я.
Макс косится на меня, изогнув бровь.
— Хватит ее допекать, — пару раз качает головой.
Я пожимаю плечами.
— Она влезла сюда без спроса. Это не ее дом, она не может шляться, где ей захочется!
— Ты опять за свое? Конечно же это ее дом. А тут что алтарь? Тайная комната? — возражает брат, разводя руками.
Меня бесит его мудрость и то, как легко он сошелся с
ними.
Но что будет с его философией, когда он узнает, что к чему? Если узнает…
— Это мамина студия. Здесь все осталось так, как было при ней. Не хочу, чтобы кто-то трогал или перекладывал ее вещи.
— Да? А когда ты в последний раз сам заходил сюда? — судя по выражению его лица Макс знает ответ.
Очень давно. Тогда она ещё была жива.
Я смотрю в окно на свое отражение. Горло сжимается от того, что здесь пахнет точно так же, как и раньше: тёплым маслом, растворителем и кофейными зёрнами.
В детстве мама часто обращала наше внимание на то, какой цвет у неба, у воды. На прогулке могла запросто остановиться посреди дороги и проторчать несколько минут, запоминая, как падает свет, тени, как освещается лист дерева, или могла схватить мелок, чтобы зарисовать линию прибоя. В такие моменты она выглядела как сумасшедшая, но мне нравилось, правда. Она не походила на обычных матерей. С первыми лучами солнца вместо того, чтобы готовить нам завтрак, мама бежала сюда. Она любила экспериментировать и рисовала много чего – от пейзажей до абстракции. Иногда это была акварель, иногда просто фломастеры. Мама не ограничивала свою фантазию. Несколько ее картин приобретены в частные коллекции, но большую их часть она просто дарила. Друзьям, знакомым. Своим врачам.
— Ты гонишь, Ник, — начинает Макс. — Прекращай срываться на девчонке! Ей просто интересно. Помнишь ту сказку про мужика с синей бородой? Там была комната, куда он запрещал входить своим жёнам… О, или эта брюнеточка, которая замутила с Чудовищем, — поспешно добавляет он. — Женщины – очень любопытные существа! Вспомни Еву!
Я фыркаю. Тоже мне, проповедник.
Допустим, я слишком резко среагировал, увидев Женю здесь. Допустим, ей любопытно. Но почему он не допускает мысли, что мне это может не нравиться?
Я целый год не заходил в мамину мастерскую, а Женя вот так запросто вломилась в закрытую комнату.
Что она здесь делала?
Бросаю взгляд на картину, перед которой сидела Женя. Неровные мазки разного размера от серого до черного тонов завёрнуты в спираль, в центре которой светит звезда.
Мама назвала эту картину «Душа».
Подняв взгляд, снова натыкаюсь на мольберт, на котором установлен нетронутый кистью холст.
— Женя – милейшее создание, — заявляет брат, отвлекая меня от мрачных мыслей.
— Милейшее? Я получил из-за нее «фак», — усмехаюсь в ответ, начиная наматывать круги по комнате.
Я целый день пытался избегать Женю, но все закончилось тем, что мы снова поцапались. Это уже начинает входить в привычку. И, черт… Кажется, это то, чего мне весь день не хватало.
— Серьезно? Блин, в колледже я пропускаю все веселье. А как там… Луиза?
Макс неуклюже переводит тему, спрашивая очень сдержанно, всем видом, как бы, давая понять, что его не сильно интересует ответ.
Так я тебе и поверил.
— Ты хочешь знать, спрашивала ли она о тебе? — нарочно формулирую иначе.
— Нет, — он трясет головой. — Я просто так.
Ну конечно.
— Ага. Нет. Не спрашивала. Но, может, сам выяснишь, как она. Лулу с парнями играют в пятницу в доках. Ведь ты придешь?
— Не знаю. Вечером у меня тренировка. Возможно, — он пожимает плечами.
— Мне, кажется, у нее там что-то серьёзное с Алексом намечается, — придумываю эту ерунду, чтобы понаблюдать за реакцией брата.
— В каком смысле? — его челюсть каменеет, мышцы рук напрягаются, а беззаботное выражение лица становится хмурым.
Что и требовалось доказать.
— Хочешь, чтоб мы, как телки, обсуждали последние школьные сплетни? — продолжаю издеваться над чувствами Макса, в которых он упорно не желает признаваться.
Существуют лишь две вещи, оставшиеся с братом с детства: его страсть к игре и платоническая любовь к Луизе. Не знаю, с чего он или она, или они оба взяли, что им не следует быть вместе, когда и слепому ясно, что эти двое созданы друг для друга.
Брат вздыхает.