– На сегодня этого хватит, – мужчина показал ей своё творение. – Как ты сама себя оцениваешь?
Лина увидела совершенно другую девушку. Так, во всяком случае, ей показалось. Ничего общего с ней, если не считать глаз. Кажется, их оттенок – это единственное, что мастер передал в натуральном виде. Всё остальное было не её. Волосы огненно-красные, губы слишком яркие, грудь, кажется, больше, чем есть. Хотя нарисовал он её весьма точно, не упустив ни одной детали. А вот нижнего белья на девушке с картины не было. Он не стал его рисовать.
– Вы меня всю раздели, – стыдливо произнесла Лина. – Но это же неправда.
– Я приукрасил то, что было. Художник не всегда рисует точь-в-точь с натуры. В каждой картине есть собственное мироощущение. Мастер вдыхает новую жизнь в изображение. Поэтому ты не можешь сразу узнать себя. Ты видишь одно, а я – совсем другое.
– Это очень интересно. Я никогда раньше не задумывалась, как пишутся картины.
– Так же, как и любое другое произведение искусства. А главное – то, что каждый видит в нём прежде всего себя. И только потом – создателя и натурщика.
– Вы много знаете об этом. Наверное, вы давно рисуете?
– Около десяти лет. До этого у меня были другие увлечения.
И впервые за этот вечер (или ночь?) в голосе незнакомца Лина отчетливо уловила грусть. Безумно захотелось пойти с ним дальше и узнать, что же её вызвало. Ностальгия по прошлому, ушедшему безвозвратно? Да нет, это нечто большее. Иначе он бы сдержал свой порыв и не показал ей, что его что-то печалит.
– Ладно, на сегодня достаточно, – к сожалению для Лины незнакомец решил завершить разговор. – Можешь одеваться и спускаться на первый этаж. Там тебя встретит водитель. Он доставит тебя домой.
– А деньги? – она не могла об этом не спросить.
– Деньги… Когда приедешь домой, позвони лечащему врачу своего отца. Он тебе обо всём сообщит.
Широко раскрытыми глазами она уставилась на этого странного человека. Что он такое говорит? Откуда он всё о ней знает? Но незнакомец приложил палец к губам, давая понять, что не станет больше ничего говорить. А потом указал ей на выход. Лина молча, не прощаясь, ушла.
Вещи она надела в холле. Прямо на краску. Этих тряпок ей было не жалко. Они всё равно ей не принадлежат. Когда вернется домой, она просто выбросит их в мусорное ведро и забудет о том, что надевала. Впрочем, они ей и не очень понадобились. Незнакомец раздел её почти сразу. Вспоминая об этом, она снова и снова чувствовала стыд. Но что сделано, то сделано.
Наверху в мастерской была тишина. Если бы она не знала, что он там, то подумала бы, что этот дом пуст. Оглянувшись на прощание, Лина толкнула входную дверь. И вздрогнула, столкнувшись лицом к лицу со знакомым водителем.
– Доброе утро. Прошу вас, садитесь в машину, – коротко сказал он.
И, правда, утро. Ещё темно, ещё пасмурно. Зимнее утро такое позднее. Но по факту они провели в мастерской целую ночь. Значит, наступил понедельник. И сегодня ей надо будет дать ответ насчёт операции папы. А у неё нет никаких аргументов. Она сделала всё, как хотел мастер, но денег не получила. Кажется, это была просто ловушка, в которую она по глупости попала.
Водитель открыл ей заднюю дверь, и Лина села на сиденье. На окнах был нарисован узор, и это напомнило ей умелые штрихи мастера, которые он вел на её теле и на теле натурщицы, так мало похожей не Лину. Интересный опыт она получила. Вряд ли такое ещё когда-нибудь повторится. И вряд ли ей захочется сохранить это в памяти.
Дома Лина сняла верхнюю одежду. С облегчением выдохнула, осмотрев пальто и убедившись, что на нем не осталось следов краски. Теперь можно сделать то, что она так хотела – скинуть эти мерзкие шмотки и выбросить. Они ей больше никогда не понадобятся, и слава Богу. Чтоб она ещё раз позволила себя так унизить!..
Настенные часы показывали восемь утра. Иван Сергеевич Петров, врач её папы, в это время заступает на дежурство. Он сказал, что после восьми ему можно звонить. Да и мастер просил её сделать это, когда она окажется дома.